— Слушаю вас внимательно, — командир повернулся к Султану Мухаммаду.
— Я член партии… Партиец! И вообще происходит какая-то жуткая нелепица, ошибка.
— Чем докажешь, что ты партиец?
— Да вон даже мальчишки об этом кричат, — Султан Мухаммад повел рукою назад, в сторону галдящего пацанья.
— Мальчишки — это не доказательство. А вот член вашего провинциального комитета сказал совсем другое.
— Это комендант-то? — Султан Мухаммад сморщился горько, в глотке у него снова собрались слезы. — Вот что! — он рубанул кулаком воздух. — Свяжитесь по рации с провинциальным комитетом, и если они не подтвердят, что учитель Султан Мухаммад — член партии, можете расстрелять меня.
Провинциальный комитет подтвердил, что Султан Мухаммад никакой не душман, а член партии. Члены ДОМА, взятые по навету коменданта тюрьмы под арест, также были освобождены.
Первый человек, которого Султан Мухаммад увидел в провинциальном комитете партии, был все тот же комендант тюрьмы. Его сопровождал помощник — огромный, с большой кудрявой головой и черными, сросшимися на переносице бровями, напоминавшими мохнатую опасную гусеницу. Увидев Султана Мухаммада, комендант тюрьмы остановился, будто бы обо что-то споткнулся, раскрыл рот, лицо его пошло пятнами — не рассчитывал увидеть учителя, просипел едва внятно:
— Тебя еще не расстреляли?
— Н-нет, — рубанул воздух рукой Султан Мухаммад и влетел в кабинет секретаря провинциального комитета — человека, которого хорошо знал. А тот, в свою очередь, хорошо знал Султана Мухаммада.
Султан Мухаммад рассказал о своих мытарствах, о бое в Бараки-Бараке, о предательстве коменданта тюрьмы.
Когда он вышел от секретаря провинциального комитета, тот пригласил к себе коменданта тюрьмы. Комендант проследовал в кабинет поникший, растерянный, с восковым лицом, движения его были осторожными, шаг — тоже, словно бы он был обут в чересчур тесные туфли. Знал волк, чье мясо слопал, зна-а-ал. Вскоре у дверей кабинета появились два автоматчика, и Султан Мухаммад понял: участь коменданта тюрьмы решена, вздохнул облегченно — больше предатель не будет преследовать его. Султан Мухаммад почувствовал, как напряжение стекло с него, словно худая одежда. На слабых, плохо слушающихся ногах он поплелся к крохотному — воробей запросто перепрыгнет — арычку, чтобы ополоснуть лицо, промыть глаза — не то весь мир уже начал видеться в сукровично-розовом цвете.
А потом пошел искать жену и ребенка.
Дом его оказался пуст — красавица Кабра и годовалый сын Ид Мухаммад исчезли. Он решил: угнали душманы. Но куда? Хотя бы след какой-нибудь, стежок, ниточка остались. Но, увы — ничего. Долго сидел он на пороге дома, обессилевший, обескровленный, не чувствующий ни боли, ни света, ни темени, ни того, что вокруг него собрались молчаливые сочувствующие люди.
Вечером он вновь появился в партийном комитете.
— Приказывайте, что надо делать, — глухим обесцвеченно-тоскливым голосом сказал он секретарю. — Школу, видимо, придется на время отставить.
Секретарь хотел было возразить, но понял, что бесполезно, и промолчал. Да потом, действительно, сейчас не до школы было. Султан Мухаммад пошел на склад, получил автомат, патроны, гранаты.
Они еще полгода держали район, отбивая атаки душманов, которые ползли и ползли, словно мухи, из Пакистана. Их в самом деле было, как мух, много, и все подогретые — деньгами, опиумом, вином, хотя мусульманину пить вино запрещает Коран. Но какое им дело до знания Корана, когда они его защищают. А защищающий святое писание — сам святой, может делать что хочет.
Султан Мухаммад спасал своих товарищей, накрывал душманские кладовые с оружием в каменных пещерах, восстанавливал школы, учился сам и учил других, добровольно защищал границу. Был ранен шесть раз, из них пять раз тяжело, но только однажды испугался своего ранения. Это было во время одной из атак на Логар. Султан Мухаммад увидел, как пуля подсекла солдата, тащившего по земле рюкзак с патронами, тот вскрикнул тоненько, по-заячьи, ткнулся головой в плоский каменный блин и затих. Султан Мухаммад пополз к нему, надо было перехватить рюкзак с патронами и дотащить до своих. В это время строчка пуль ударила по его автомату, разнесла вдребезги приклад и раздробила пальцы. Султан Мухаммад стиснул зубы, давя в себе стон. И все-таки не смог сдержаться — застонал не от боли — от обиды: больше не сможет держать в пальцах мел. Правая рука ведь — рабочая, неужто она повиснет плетью?
Но справился и с этим — разработал раненую руку. Сейчас он заведует лицеем в Баглане. Лицей — это пятьсот школьников и восемнадцать учителей. Днем учителя преподают своим подопечным, а ночью берут автоматы и выходят на охрану лицея — нет-нет да и вываливаются из гиндукушских расщелин незваные гости.
Из восемнадцати учителей была одна женщина — Симо, юная, застенчивая. Месяц назад на ее дом напали душманы. Ночью. Султан Мухаммад со своими товарищами не успел прийти Симо на помощь — девушку убили, дом ее подожгли.
