— Напрасно, напрасно. И имя у него лучше, чем у твоего кафира. Саидом зовут. Саид Мухаммад! Звучит, а? — старший захохотал, хлопнул плеткой по сапогу.
— Нет, не звучит, — тихо произнесла Кабра, и в следующий миг старший ударил ее плеткой по голове.
Кабра упала.
Когда она узнала, что муж ее жив-здоров, учительствует в Баглане, на рассвете подняла сына на ноги и ушла с ним из кишлака. Через сутки была в Кабуле, а оттуда до Баглана рукой подать.
Когда она появилась перед Султаном Мухаммадом, тот молча опустился перед ней на колени, поцеловал кончик платья, поднял голову, посмотрел Кабре в глаза и снова прижался губами к ее платью. Плечи его тряслись. Сын диковато держался за материнскую одежду с другой стороны и чужими, испуганными глазами смотрел на отца — он не узнавал его. Когда Султан Мухаммад увидел эти глаза, то уже не смог сдержать себя — лицо его сделалось мокрым, горло сдавило, зубами он стиснул собственный крик и так стоял на коленях до тех пор, пока не отпустило, не сделалось легче.
Не так давно это было. А кажется, с поры встречи прошла уже целая вечность. Да что она значит по сравнению с одним прожитым днем?
Что?
На Востоке совсем другое отношение к времени, чем у нас, в России, или, допустим, на Западе, в Европе. Тут о событиях девятисотлетней давности принято говорить так, словно они произошли лишь вчера либо позавчера, по-свойски похлопывать иного правителя по плечу, издеваться либо, напротив, с уважением говорить о нем, обсуждать детали его туалета и манеру говорить, закуски, что подавались на стол, вина, наложниц и лошадей… В XI веке здешней землей правил знаменитый Махмуд Газневидский — человек жестокий, сильный, умный и властный, он захватил Индию, грабил там храмы, разрушал статуи, сносил головы буддам, свозил золото и ткани в Газни. Сын его Масуд возглавлял одну из провинций.
Был Масуд, в противовес отцу, веселым выпивохой, жизнелюбом и охотником, умел и любил поволочиться за прекрасным полом. Свой дворец он расписал сюжетами из «Альфиё-Шальфиё» — средневековой порнографической книги. Естественно, героями всех этих сюжетов были люди. А изображение людей, как известно, было запрещено мусульманской религией.
Часто во дворце Масуда устраивались представления, оргии, звучала музыка, обнаженные гибкие женщины исполняли танцы, лилось вино и веселились пьяные люди.
Некие «доброжелатели», которые во все века, при всех правителях находились, — неистребимо это племя! — донесли о гульбе сына суровому отцу. Особенно постарались, описывая недозволенные рисунки на стенах дворца — в деталях, смачно, со вкусом. Отец, хмурясь, покусал усы и приказал главному визирю послать к Масуду всадника, проверить, так ли это?
А главный визирь был, что называется, своим человеком у Масуда — немедленно снарядил скорохода и отправил его к Масуду предупредить, а уж потом, два дня спустя, послал всадника. За два дня Масуд успел выгнать из дворца не только всех музыкантов и танцовщиц, но и сам дух загула, стены закрасил — ни одной картинки не оставил.
Всадник приехал, все проверил, вежливо откланялся и ускакал назад, в Газни. Там рассказал суровому Махмуду Газневи все, что видел… Никаких картинок, дескать, никакого вина, никаких женщин — Масуд ведет благочестивый, достойный истинного мусульманина образ жизни и успешно правит провинцией.
Махмуд поугрюмел, приказал вызвать к себе «доброжелателей» и казнить их. Несмотря на то что «доброжелатели» сказали чистую правду, они были обезглавлены. Ложь восторжествовала.
Многие потом, общаясь с Востоком, помнили об этом и делали поправку — не всякая правда, увы, хороша, и не всякий сказавший правду способен сохранить голову на плечах. Иногда — и это не редкость — бывает наоборот.
Рабочего всегда можно отличить от другого человека — крестьянина, учителя, служащего государственного учреждения, муллы, владельца дукана или обычного уличного торговца, носящего табачный лоток на ремне, — отличить по какой-то особой крепости рук, взгляда, по развороту плеч, по особой надежности, которая всегда была присуща человеку, знающему, что такое звук станка и сопротивление металла, когда его обрабатывает резец, что такое усталость, когда кончается день и руки гудом гудят.
Мейражуддин Бахри, Иваз и Сахаруддин работают на одном заводе — на «Джангалаке». Завод назван так по имени кишлака, что когда-то располагался на этом месте. Мейражуддин Бахри работает слесарем (наш переводчик Асефджан перевел это очень своеобразно — «строитель по металлу»), Иваз — прессовщиком, Сахаруддин — электросварщиком. Мейражуддин — таджик, Иваз — хозареец, Сахаруддин — пуштун. У каждого своя судьба, своя непростая дорога на завод.
