После окончания лицея Шах-Али послали в обычное гражданское учебное заведение — на филологический факультет Кабульского университета, тот самый, деканом которого он сейчас является. Университет-то гражданский, но военной формы Шах-Али не снял, после окончания он должен был вернуться в лицей, в котором учился, и стать там преподавателем литературы.
В университете, несмотря на форму и обязательную верность королю (среди офицеров королевской армии, кстати, было много выходцев из бедняков, и тут была сокрыта особая хитрость: считалось, что бедные до конца жизни станут благодарить короля за то, что он выдернул их из нищеты, дал образование, зарплату и красивую форму, и соответственно будут служить ему верой и правдой), вошел в только что образованный студенческий союз — прогрессивную организацию, стоящую на революционной платформе. Представители этого союза даже одно время были избраны в парламент.
Летом Шах-Али уехал на каникулы в кишлак. В кишлаке в пору каникул как раз появились представители армии — делали очередной набор в солдаты. От армии можно было откупиться деньгами — это стоило примерно три тысячи афгани, либо представить документ, что в семье умер отец и кандидат в новобранцы является единственным кормильцем.
В прошлом году такой набор тоже был. У одного молодого парня, недавно женившегося, не было отца — только жена, мать да многочисленные братья и сестры. Но тем не менее ничего не помогло, ни справка, ни бедственное положение семьи, кормильца собрались поставить под ружье. Спасти его могло только одно — деньги. А денег не было — пустой кошелек, и продать нечего, поэтому он взял в долг у арбоба — помещика — двадцать сейров — сто сорок килограммов зерна в счет будущего года. Заработает, мол, зерно и отдаст в будущем году. Продал зерно и откупился от армии. Но на будущий год урожай выдался худым, земля ничего не родила, и парень не смог отдать долга арбобу.
Тогда бедняка привязали веревками к дереву и начали бить кнутами. Били его арбобские приспешники да приговаривали: до тех пор будут бить, пока он долг не отдаст.
Это происходило на кишлачной площади, на глазах у народа. Парень стонал под ударами, оглядывал умоляющими глазами собравшихся, крутил головой от боли… Но никто не мог выручить его, парню оставалось одно — терпеть.
Когда он уже обессилел под ударами, выручка все-таки пришла в лице кишлачного ростовщика, степенного белобородого человека, больше похожего на муллу, чем на ростовщика. Он отдал арбобу долг бедного парня и навсегда купил новобранца-неудачника — тот теперь будет до конца жизни обрабатывать «благодетеля»: на внесенные деньги ведь будут наматываться проценты.
Горько было студенту от увиденного, а увидел он не только это, и когда Шах-Али Акбар вернулся с каникул в университет и ему предложили сделать доклад о жизни простого народа — столичным студентам интересно было, что там, в глубинке, творится, — он сделал этот доклад.
Честно, добросовестно рассказал об увиденном, о парне-дехканине, которого секли на главной кишлачной площади, о людях, что живут в одном помещении со скотом: налево — стойло для баранов и телят, направо — для коровы, посреди находятся дети и взрослые. Воздух спертый, худой, грязи больше, чем в любом городском отстойнике, человек в таких условиях опускается все ниже и ниже — иные, общаясь с животными, сами в животных превращаются.
На следующий день Шах-Али вызвали к ректору университета. Тот посмотрел на него молча — непонятно было, видит он студента или нет, такое впечатление, что ректор смотрит сквозь него, как сквозь стекло, — ничего не сказал, уткнулся в какую-то бумагу, лежащую перед ним. Из притеми большого кабинета выступил человек, которого Шах-Али поначалу не заметил, встал около высокого ректорского кресла, поиграл дорогими каменными четками, которые держал в руках.
— С завтрашнего дня в университет можешь больше не являться, — произнес он, — считай себя свободным человеком.
— К-как? — Шах-Али Акбар не верил тому, что слышит.
— А вот так. Можешь защищать животных от людей, людей от животных — как тебе вздумается, но только вне стен нашего университета. Понятно?
Да, все было понятно.
— Но я же послан в университет военным лицеем и должен туда вернуться.
— Думаю, что таким, как ты, там нечего делать.
Через несколько часов Шах-Али арестовали, отвели в военный лицей, сняли форму. К дверям комнаты, в которой он сидел, приставили двух конвоиров. Продержали две с лишним недели, потом выпустили с коротким напутствием:
— Ни в лицее, ни в университете больше не появляйся! Иди домой!
Два месяца Шах-Али бродил по Кабулу, все пытался найти какую-нибудь работу, но куда там — в городе и без него было полно безработных, в конце концов отчаялся, собрал нехитрые свои манатки, которые вместились у него в один кулек, и пешком, как иногда в детстве, съежившийся, усохший от обиды, подмятый неизвестностью — нет ничего хуже неизвестности, — ушел в свой кишлак.
