По дороге думал, что обидная и унизительная это вещь — подобное возвращение. Как возвращение в собственное детство, особенно если это детство было безрадостным, темным; временами ему казалось, что он бредет по своим собственным следам, оставленным здесь буквально вчера, хотя это вчера давно прошло, следы те давно уже смыты дождем, выморожены стужей, выдуты ветром, — шел и, как когда-то давным-давно, глотал собственные соленые слезы.
Едва Шах-Али пришел домой, как его вызвал к себе хакем — местный правитель — и предупредил, чтобы «господин бывший студент» не вздумал проводить в кишлаке никакой агитации, если вздумает, то тут же будет арестован. С многозначительным видом поднял палец вверх:
— Из Кабула я получил письмо, оч-чень подробное… Все про тебя знаю!
Целый год Шах-Али пахал землю в родном кишлаке, сеял хлеб на чужих полях, успел снять урожай, поесть мягких, пахнущих дымом и углем, очень вкусных лепешек — ничего вкуснее их нет и быть не может, — через год в столице о нем снова вспомнили и, смилостивившись, решили восстановить в университете.
Восстановить-то восстановили, но права у него были птичьи — даже в общежитии места не выделили; если удавалось снять угол — снимал, если нет — спал под дувалом, но учебу не бросал. Денег не хватало. Давал уроки богатым детям. Будучи филологом, он преподавал даже математику — и ничего, получалось. Понимал, что надо тянуть свой крест, никто за него не вытянет — и тянул, тянул…
Окончил университет, остался в нем же работать. Но по-настоящему вздохнул только после революции.
Шах-Али, повторяем, относится к особой формации интеллигентов, тех, кто рожден народом, благодарен за это своему народу и верно ему служит. Ныне Шах-Али Акбар — известный писатель (его псевдоним — Шахристани), профессор-филолог, доктор наук, руководитель крупнейшего факультета, и когда он рассказывает детям — а у него пять сыновей и четыре дочери — о своих злоключениях, те ему не верят: быть того не может! Шах-Али Акбар невольно вздыхает: хорошо, что не верят. Не приведи бог, чтобы его дети испытали то, что испытал он.
Его доля — это его доля, отцы для того хватили лиха и горя, чтобы детям жилось легче. В то, что его детям будет жить легче, Шах-Али Акбар верит твердо.
Он сухощав, подтянут — ни единого грамма лишнего веса, виски седые, голова, рано лишившаяся волос, хорошо обихожена. Выглядит старше своих лет. Одет по-европейски, как настоящий интеллигент, все тщательно подобрано — галстук к рубашке, рубашка к костюму, костюм к плащу, плащ к шляпе и обуви — есть вкус, и есть достаток, чтобы этот вкус обеспечивать.
Бывают дни, когда декабрьское солнце здорово начинает припекать, асфальт покрывается пылью, а земля в узких улочках, на боковины которых вынесены прилавки с традиционными расшитыми дублеными шубами, отороченными мехом ламы, и бело-коричневыми свитерами, размякает, липнет к ногам.
Улочки карабкаются в гору, в них толпится народ, редкие машины пропускают неохотно — так уж повелось: машина всегда мешает пешеходу.
Вот огромная печь, напоминающая те, что когда-то стояли в коммунальных квартирах, памятных с детства, — около такой печи проведено столь много сладостно-дремотных часов, так хорошо подле нее было греться, притулившись спиной к нагретому боку, и это сказочно-теплое ощущение-воспоминание осталось на всю жизнь, а здесь к круто выгнутым бокам печи клеят сырые толстые лепешки, ноздреватые, серые, высыхающие до ломкой корочки, готовят хлеб. Пекут и тут же продают.
Рядом мясник, здоровенный угрюмый парень с уныло висящими запорожскими усами, разрубает мясо на тонкие дольки. Топор у него необычно крошечный, острый, насажен на длинное узкое древко — очень похож на знаменитые гуцульские пастушьи секирки, парень работает молча, сосредоточенно, зорко поглядывает из-под черных густых бровей, следит за тем, чтобы мясо не унесли верткие кабульские пацаны.
Хорош Кабул при солнечном свете…
Шпун-Дуранай и Бахти-хан — выходцы из пуштунского племени, живущего на самой границе с Пакистаном. Твердой границы, как известно, здесь нет, она не перекрыта, поэтому случается так, что половина племени дзадзи неожиданно оказывается под душманской пятой, и пакистанские власти немедленно вытягивают «правящую длань» и накладывают на племя, тогда приходится с винтовками прорываться к своим — к родственникам, к женам с детьми, чтобы освободить их. Когда же подоспевает подкрепление и душманов выбивают с холодного каменистого куска земли, то те, кто вытягивал «правящую длань», стыдливо засовывают ее в карман: ведь на чужую территорию замахнулись-то. В общем, жизнь здесь неспокойная, и когда вечером люди ложатся спать, то не знают точно, удастся им выспаться или нет. А может случиться и так, что сон этот окажется последним, вечным: жизнь и смерть тут, увы, тесно соседствуют.
