Двадцать лет Шпун-Дуранай пас овец в горах; «шпун» в переводе на русский «чабан» — дело его, профессия совместились с именем, да и, честно говоря, он никогда не думал, что жизнь его совершит некий зигзаг, сделает скачок в сторону, и дело, которое он любил, как солнечный свет и как быструю холодную воду речек, рождаемых ледниками, придется отставить, а старый «Бур-303», похожий на длинноствольную пищаль, поменять на более современное оружие.
У него огромный рост — около двух метров, может быть, даже более двух, он никогда не измерял, насколько вымахал, — стоя рядом с ним, мы казались себе карликами, хотя мы все обычного роста. — На голову плотно натянута обычная армейская шапка с примятым следом от кокарды, лицо худое, длинное — под стать фигуре, серые глаза внимательны и бесшабашны одновременно, жилистые красные руки с оплющенными, словно бы примятыми ногтями не могут находиться без дела, они постоянно в движении… Самое примечательное на его лице — усы. Пышные, гвардейские, точь-в-точь как у Семена Михайловича Буденного. И солдат Шпун-Дуранай такой же отчаянный и удачливый, как и те, что воевали у Буденного в Первой Конной армии.
Бахти-хан составляет ровно половину своего приятеля, но впечатление некой уменьшенности, зажатости, что ли, не производит. Наверное, потому, что он нетороплив, спокоен, на все реагирует без всплесков, молча, ни один мускул на лице не дрогнет. Даже если сейчас над головой у него оглушающе громко ударит «бур», он и на выстрел никак не среагирует. Бровью не поведет в сторону, откуда стреляли. У него совершенно иное ощущение опасности, чем, допустим, у нас. Возможно, и другое ощущение боли. Бахти-хан из тех людей, кто привык терпеть. Оба — и Шпун-Дуранай, и Бахти-хан — служат в царандое, оба добровольцы.
Ночью на племя дзадзи, находившееся в кишлаке Шавуя, напали душманы. У них вообще тактика нападать ночью — днем отсиживаются в норах, спят в пещерах и в земле либо, маскируясь под крестьян, ковыряются мотыгами в земле, что-то сажают, что-то выколупывают и одеты так же, как и бедные дехкане, а ночью отбрасывают мотыги в сторону и принимаются за разбойное ремесло. Темное время — это время душманов, из-за угла в темноте им бить сподручнее. Не то что на свету, когда все видно.
Вокруг горы и горы, мрачные, рыжевато-черные, со стеклисто поблескивающими макушками, в порезах и ранах; тому, кто здешних хребтов не знает, они ничего доброго не сулят.
А кишлак Шавуя стоит в низине, в чаше, дома тут тесно прижаты друг к другу, много общих глиняных дувалов. В ту ночь в кишлаке была редкая стрельба, на которую, что называется, почти не среагировали, — такая стрельба случается часто — тревожных сообщений от выставленных вперед боевых постов не поступало, поэтому люди отдыхали спокойно, а когда проснулись, оказалось, что они окружены. Одна ниточка была только свободна — тропка, что уводила в Пакистан. Ее перекрыть было невозможно — мешали отвесные скалы. А так со всех сторон были выставлены пулеметы.
Началась долгая изнурительная осада. По одному-единственному стежку уходить было нельзя. Родина их здесь, в Афганистане, в этих хмурых рыжих горах, а Пакистан — это чужбина. Мужчины рыли окопы, ходы сообщения, землянки, лазы, стремились как можно глубже зарыться в камни, в землю — там ни граната, с сипящим звуком выметнувшаяся из раструба гранатомета, ни мина, ни тяжелая свинцовая строчка крупнокалиберного пулемета не возьмут, женщины образовали отряд обеспечения, во главе которого встала Сендзеля. Суровая, с твердым мужским характером, умеющая управляться и с «буром», и с пулеметом, отличная всадница, одинаково хорошо владеющая и скаковой лошадью и верблюдом, — вот кто такая Сендзеля. Самая уважаемая женщина в племени. Вместе с другими женщинами она доставляла еду, оружие, патроны, попадала под обстрелы, теряла подруг, животных — лошадей и грузовых ишаков. Долгие десять месяцев Сендзеля снабжала защитников кишлака Шавуя всем необходимым.
Десять месяцев. Как это много, изнуряюще много — десять нескончаемых месяцев! И ладно бы летом, когда можно хоть чуть согреться в каком-нибудь каменном закутке, защищенном от ветра, а то зимой, в лютую стужу, в которой с винтовочным треском лопались камни, а редкие, скорченные ревматизмом деревья промерзали насквозь.
Защитникам племени дзадзи помогали пакистанцы — из тех, кто ненавидел душманские лагеря, американцев, появляющихся там, не принимал политику, проводимую нынешним правительством этой страны. Семнадцать пакистанских друзей погибли в эти долгие месяцы стрельбы, криков, боли. По той единственной свободной ниточке они доставляли осажденным продукты, патроны, гранаты, передавали отряду Сендзели. Из тех, кто защищал племя дзадзи, было убито сто пятьдесят четыре человека. Сто пятьдесят четыре защитника из трехсот пятидесяти.
