Оставшиеся в живых образовали три группы и решили идти на прорыв. Шпун-Дуранай и Бахти-хан стали во главе двух групп. По рации связались с командиром дивизии, поддерживающей их огнем из-за душманских застав, наметили время и точку прорыва. Дивизионная артиллерия прикрыла им спину, тыл, отсекла душманов, когда те устремились вослед, и через два часа воины племени дзадзи были уже в кишлаке Ландагерай — это в трех километрах от Шавуя. А женщины, дети, старики погрузили свой скарб на лошадей, ишаков и ушли в другую сторону. По тому самому неперекрытому стежку, ведущему в Пакистан. Так племя дзадзи оказалось расколотым. Шпун-Дуранай был ранен — свинцовая долька пробила ему горло и застряла в хряще. Хорошо еще, что пуля была на излете… Оперировали его прямо на месте, в горах.
Жена и девять детей Шпун-Дураная очутились в Пакистане. Бахти-хану проще, он холост, забот таких, как у Шпун-Дураная, нет. Долгое время Шпун-Дуранай не знал, что с его семьей, потом к нему пришла магнитофонная пленка с записью — грамоты жена не знала, поэтому прибегла к помощи магнитофона; жена сообщала, что отколотая часть племени, несмотря на то что кочует и часто удаляется от границы, регулярно слушает радио Афганистана, и если муж жив, то пусть подаст голос. Шпун-Дуранай подал — из Хоста по радио рассказал о том, как прошел прорыв через басмаческие укрепления, о друзьях своих. Жена услышала его и убедилась, что Шпун-Дуранай жив. И друг его верный, клятвой связанный, Бахти-хан тоже жив.
Пройдет немного времени, еще очень немного времени, и разорванное племя, как две половинки одного тела, неспособные жить друг без друга, воссоединится, Шпун-Дуранай увидит своих детей.
Когда Шпун-Дуранай рассказывает о своих, лицо его замыкается, делается строгим и далеким — сантименты ему чужды, он мужчина, а мужчины, как известно, сотворены из жесткого материала, слез не льют, только губы, прикрытые усами, начинают предательски подрагивать, и Шпун-Дуранай опускает голову — не хочет, чтобы дрожь эта была видна. Бахти-хан смотрит в сторону, он по-прежнему невозмутим, спокоен, по-прежнему не говорит ни слова.
Несколько минут мы молчим.
— Хочется видеть свое племя грамотным, — наконец произносит Шпун-Дуранай. Бахти-хан, подтверждая его слова, медленно кивает головой. — Часть детей — из тех, кто сейчас находится с нами на территории Афганистана, уже пошли в школу, мы с Бахти-ханом посещаем курсы по ликвидации неграмотности. — Бахти-хан снова в знак согласия кивает: верно, начали учиться грамоте. — В кишлаке открыли школу. Жизнь у нас меняется… Врачи появились. Раньше ведь как — заболеет человек, собираются вокруг него люди, начинают читать молитву. А кто знает — поможет эта молитва или нет? Никто не знает. Сейчас, если человек получил рану или тяжело заболел, везем его в Хост. Там больница, там лекарства и медицина. Врачи и сами часто приезжают к нам. И еще одного хочется — чтобы как можно быстрее была перекрыта граница. Слишком много оружия и недобрых людей идет через нее. А будет перекрыта — душманы перестанут чувствовать себя так вольно. — Шпун-Дуранай поломал жилистые, далеко высовывающиеся из одежды руки, похрустел пальцами, Бахти-хан в знак согласия снова молчаливо кивнул. Шпун-Дуранай посмотрел на часы — пора. Ему надо было получать оружие для добровольного отряда царандоя, созданного в племени, Бахти-хан собирался в госпиталь проведать раненых. — Не мое это мнение и не Бахти-хана, — Шпун-Дуранай повел головой в сторону друга, — так считают вожди нашего племени. А это значит — считают все. И еще… — Он помолчал немного, словно бы размышлял, говорить об этом нам, сугубо штатским людям, или не говорить. — Хорошо, если бы нам пулеметов добавили. Не крупнокалиберных, с которыми разворачиваться трудно — таких у нас много, у душманов поотнимали, а обычных, пехотных, с которыми легко перемещаться, — ох и показали бы мы тогда басмачам, какого цвета бывает небо в горах! — он сжал руку в кулак, хлопнул по колену. Бахти-хан, подтверждая слова друга, по обыкновению, молча кивнул. — Передайте, пожалуйста, эту просьбу товарищам.
Просьбу мы передали. В ЦК НДПА, когда были там…
День был жарким. И не только потому, что слепило отвесно висящее тяжелое солнце, но и по другой причине — километрах в двух, а то и еще меньше, от нас, погромыхивало тяжелое железо, там шел бой. Части афганской Народной армии выкуривали из кишлака крупную банду душманов. А совсем рядом все было мирным: мирно вызревали плоды груш, масляно чернел в листве мускатный виноград, неподалеку паслись овцы.
Местечко это — под Джелалабадом — благодатное, здесь находится крупный ирригационный комплекс — более восьми тысяч человек на нем работают, идет сбор маслин, чуть позже начнут собирать цитрусовые. И вот ведь какая вещь: война и мир, смерть и жизнь сосуществуют рядом, находятся так близко, что рукою от одного к другому дотянуться можно.
