В глазах Мадали вызвездилась такая ярость, такой огонь заполыхал-заискрился в зрачках, а рот сжался в такую презрительно-тонкую линию, что его можно было уже больше не спрашивать: Мадали действительно ненавидел правительство Бабрака Кармаля. Калакани понимающе качнул головой, оглядел стены комнаты, в которой они сидели. Мадали все понял, притронулся рукою к плечу Калакани:
— Мой дом в полном вашем распоряжении.
Когда Мадали арестовали, то в его доме нашли письмо, адресованное китайскому посольству в Пакистане. Один из «самовцев» должен был пойти с душманской группой, отводящейся на отдых в Пакистан, и там передать это письмо китайским представителям. Текст письма был однозначным, состоял сплошь из благодарственных слов. «Самовцы» благодарили Китай за помощь, оружие, деньги, которые им поступали из этой страны.
Долго не удавалось нащупать дом Мадали, когда же нащупали и пришли к владельцу, он был спокоен, как только вообще может быть спокоен человек, не чувствующий за собой вины, — уверен был, что не найдут потайной комнаты с множительными аппаратами и кипами листовок, не найдут оружия. И побледнел Мадали, лицо крупными каплями пота покрылось, когда все-таки нашли…
Только одних уголовных преступлений хватило Маджиту Калакани для того, чтобы суд приговорил его к расстрелу, не говоря уже о преступлениях политических, о нагнетании страха, о терроре, который Калакани пытался насадить в Кабуле. Когда приговор приводили в исполнение, Маджит, убивший стольких людей, видевший, как мужественно умирают старики, дети, потерял самообладание, не суперменом оказался, как он сам считал, а тряпкой — ползал по земле, целовал ботинки, мочился в брюки, просил прощения…
Так прекратила существование одна из самых черных подпольных организаций афганских контрреволюционеров. «Коллеги» Маджита Калакани предстали перед специальным судом. Только один перечень их преступлений, совершенных за последние два с половиной года, занял несколько десятков страниц.
Было темно, мрачно. Жизнь воспринималась как нечто приходящее извне, не имеющее к этим людям никакого отношения. Где-то неподалеку слышалась музыка — тягучая индийская мелодия, записанная на магнитофон, еще были слышны чьи-то веселые голоса и детский смех. Соседнюю улицу пересекла машина — судя по облегченному шуршанию шин, японская «тоёта». А вот прогромыхал старый, с прогорелым движком «джип». Каждый звук, каждый шорох — движение воздуха, треск лопающихся семян на цветах, собачий бег — все воспринималось особо обостренно, болью отдавалось в ушах.
Абдурахман не мог понять, что с ним происходит: ведь на задание он шел не впервые, ходил много раз и раньше. Случалось, и стрельба была, и пролитая кровь, и бессвязные крики раненых, страшные, хриплые, от которых невольно хотелось зажмуриться, скрыться где-нибудь, провалиться под землю, чтобы не слышать, — все это было, но никогда, пожалуй, Абдурахман не нервничал так сильно, как сегодня.
— Пошли, — коротко скомандовал старший, кряжистый усатый человек, по имени Хамидулло.
Звался ли он в действительности Хамидулло или же это была кличка, Абдурахман не знал: часто душманы — особенно опытные — меняют свое имя, чтобы никто не распознал «борца за исламскую веру», а иногда, напротив, наотрез отказываются — считают плохой приметой: сменишь имя, а Аллаху не понравится, разгневается всевышний, накажет. Лучше уж оставаться при своем имени, как это ни опасно.
Темными, глухими улочками, прижимаясь к дувалам, ушли подальше от пристанища — вроде бы следы свои заметали, хотя и заметать-то нечего было, наследить они еще не успели.
Где-то в стороне глухо протарахтела автоматная очередь. Хамидулло мгновенно остановился, пригнулся, закрутил головой из стороны в сторону, настороженно вглядываясь в темноту, пытаясь определить, где именно раздавалась стрельба и раздадутся еще выстрелы или нет. Не раздались — очередь была одиночной.
