Хамидулло оглянулся на своих спутников, молча повел головой — пошли дальше, ничего, мол, страшного, кто-то вздумал побаловаться с автоматом, и только. Хлопнул рукою по карману, где у него лежали несколько листовок, граната, зеленая потрепанная книжица — программа гульбеддиновской партии, в которой Хамидулло состоял, и отдельно — большой красочный плакат, где был изображен дивный горный пейзаж — высокие сверкающие вершины, окаймляющие горизонт, залитые солнцем каменные пупыри, расположенные невдалеке, слепящая зелень альпийского луга и множество алых маков, растущих среди этой зелени. В сердцевину каждого мака был вставлен круглый портрет — портретов этих насчитывалось, наверное, около полусотни. Это были ближайшие сподвижники Гульбеддина, погибшие во время набегов на территорию народного Афганистана. Гульбеддин особым приказом причислил мертвецов к «сонму святых». Наверное, и Хамидулло мечтал в конце концов очутиться в их числе — не сейчас, конечно, а спустя годы, когда наступит старость, тихая и покойная, полная благ и, естественно, уважения. За боевое прошлое. И умереть, конечно, лучше всего не от пули, а по воле Аллаха, естественной смертью.
Абдурахману было понятно состояние Хамидулло, и он, преодолевая собственную душевную сумятицу, квелость, иронически улыбнулся, не боясь, что во тьме Хамидулло заметит эту улыбку. Плевать ему, в конце концов, на этого безродного безграмотного басмача! Придет время, у него тысяча таких, как Хамидулло, будет в подчинении.
Миновали еще две темных коротких улочки, вышли на трассу, по обе стороны которой росли высокие тополя. Едва вышли, как увидели, что вдалеке мелькнул свет фар, погас, снова возник — машина, похоже, сделала поворот, осветила фарами ворота подозрительного дувала, потом снова вырулила на трассу. Проверка, судя по всему.
— Хубаст, — удовлетворенно пробормотал Хамидулло, прислонился спиною к стволу тополя. Передернул затвор автомата. Повторил: — Хубаст.
«Хубаст» на языке дари — «хорошо», имеет массу выражений и оттенков, порою даже заменяет приветствие.
— Царандой едет, — немного помедлив, пояснил Хамидулло, обращаясь не ко всей группе, а только к своему брату, который считался его заместителем, главным советником и, так же как и Хамидулло, имел право безоговорочно командовать подопечным быдлом, решать судьбы людские — послать, например, вон того красивого барана, по имени Абдурахман, на смерть или не посылать. Хмыкнул Хамидулло насмешливо: — Царандой, народная милиция. Сейчас мы покажем этой народной милиции, что такое милость Аллаха, — навел ствол автомата на приближающиеся огни фар, — подлинная, так сказать, милость.
Машина шла быстро, хорошо отлаженный мотор работал чуть слышно — в такую машину было даже жаль стрелять.
В машину жаль, а в людей нет.
— И-и-и-и, — вдруг хрипло, страшно, будто в самом себе обрывая жилы, закричал Хамидулло и в следующую секунду нажал на спусковой крючок. Абдурахману показалось, что ночь буквально располосовал пополам резкий звук очереди. Следом за очередью снова наступила тишина.
— И-и-и-и-и! — вонзился в эту короткую паузу хриплый, надсаженный крик Хамидулло. — Стреляйте!
И слева и справа от Абдурахмана ударили автоматы. Он поднял свой автомат «Калашников» — египетское производство, ничем не отличим от советского, — услышал оглушающе-тяжелый в общей перестрелке звук собственной стрельбы. В это время чьей-то очередью вынесло ветровое стекло в машине, сдернуло крышку капота, с грохотом проволокло ее по асфальту. Машина вильнула и, заваливаясь на один бок, процарапала правой стороной по закраине кювета. Абдурахман заметил, что из пулевых пробоин сочился дым, а люди, находившиеся в машине, враз превратились в недвижных, мученически-скорбных кукол. Даже странно как-то сделалось: неужто переход от бытия к небытию такой простой и короткий?
От недавнего страха, сомнений и квелости и следа не осталось, все истаяло.
— Уходим отсюда! Быстро! — скомандовал Хамидулло, метнулся к ближайшему дувалу, ловко перемахнул через глиняную заплотку. За ним, бормоча что-то на ходу, таща автомат за ремень, перепрыгнул брат. Третьим глиняный забор одолевал Абдурахман. При приземлении он угодил носком ботинка в торец камня, врытого в землю, отбил себе пальцы, застонал от боли и досады. — Не мешкать! Быстрее! — подогнал его Хамидулло окриком и будто бичом хлестнул, болью перебил боль. В следующий момент Абдурахмана снова окутал кисельно-липкий страх, тягучий, одуряющий. Такой обычно долго не проходит.
Он словно бы сам, телом своим, жилами, костями, мышцами, почувствовал горячий озноб, шпарящую резь, что оставляли после себя пули. Пули, несколько минут назад выбитые пороховым запалом из ствола его автомата, пули, поразившие живую плоть. Чужую плоть — чужую, не его.
