Возникло мертвая тишина. Иван подумал, что хитрый боярин Федор нарочно задел Сильвестра, чтобы он не отмалчивался и не высказывал свое отношение к происходящей схватке на престоле иезуитскими вопросами, а прояснил свою позицию. Иерей не заставил себя долго ждать. Еще более постным, нравоучительным голосом он промолвил бесстрастно:
– Вот мои старые друзья-советники весьма скоро после бракосочетания царицы сравнили Анастасию с Евдокией, женою византийского императора Аркадия, гонительницей Иоанна Златоуста… Советники увидели, что царица слишком ревнует меня к царю, и готова выступить даже гонительницей простого иерея… Я долго не соглашался с ними, а сейчас…
– А что сейчас?.. – пропел баском Дмитрий Палецкий.
– А сейчас я согласен, что Анастасия потихоньку превращается в Евдокию… – скорбно протянул иерей.
– Когда-нибудь это все равно должно случиться… – сказал Федор Адашев. – Мой сын Алексей давно предупреждал меня о более чем натянутых отношениях Анастасии и Сильвестра.
Иван Грозный подумал, что сейчас задетому за живое иерею самое время выяснить отношение к престольным делам и самого Алексей Адашева. Сильвестр не заставил себя долго ждать и с любимой подначкой тихонько уколол старого боярина вопросиком на засыпку:
– У тебя-то, Федор Григорьевич, нет сложностей во взглядах на престолонаследником со своим сыном?
Тот ответил не сразу, очевидно, раздумывая над каждым словом:
– А какие могут быть разногласия между любящими отцом и сыном?.. Только то, что у отца старого на языке, у сына молодого да раннего – в сердце, как, впрочем, и у друга его, героя казанского похода Андрея Курбского…
«Вот и все узнал про своих самых близких советчиков… Про Сильвестра и Адашева с Курбским… – Со страшной опустошенностью в сердце подумал царь. – Вот и все… Надо было заболеть сильно, чтобы что-то понять… Не заболей, ничего бы не понял, никогда… Вот умру, и ничего не успею сделать… Никакого порядка навести не сумею… И никто не наведет порядка… – Мысли путались в голове царя, почему-то он вспомнил добрые слова Курбского, услышанные им в Казани одновременно о Сильвестре и Адашеве. Мол, Сильвестр с нравами и помыслами благими искал всегда Мвановой милости не для своих личных корыстных выгод, потому и своими увещеваниями и нравоучениями в душе царя возбудил желания блага. В то время как Алексей Адашев – по мысли Курбского – облегчил осуществление оного, взлелеянное Сильвестром в царской душе своими трудами и реальной помощью царю. Иван почувствовал, что снова теряет сознание и проваливается в пропасть беспамятства. Последними обрывки мыслей были. – …Хватит ли духу выжить?.. Ведь душа должна дышать… А если легкие воспаленные уже дышать не помогают, то и душе, возможно без Духа и воздуха долго в теле не жить… Совсем немного осталось – и предстану перед Господом, и буду отвечать за все грехи свои… Отвечу… Или буду гнуть, что не шибкое грешен?.. А Сильвестр давил, что шибко грешен царь-содомит, потому и болезнь по грехам… Дюже тяжкая…»
Обретши снова сознание, Иван с удивлением и возмущением услышал через сильно заложенные уши, как громко спорят между собой советчики «ближней» Думы, гневные бояре и иерей – аж в крике заходятся у царского изголовья. Ивана возмутил до глубины души шум в его спальне.
Очнувшись, утвердившись в одной крепкой мысли – «Надо целовать крестим всем… И присягать боярам и князьям на верность царевичу Дмитрию – тогда и мне, царю Русскому умереть не боязно… Пусть целуют… А коль мое выздоровление чудесное случится, пойду паломником на Белоозеро, в Кириллов и Ферапонтов монастыри… Возьму с собой царицу и царевича маленького… Господа благодарить буду денно и нощно… Молиться и каяться буду… Отмолю и откаюсь… Все грехи отмолю – и страшилок Сильвестровых не буду бояться больше… Прогоню попа, стражника души моей к чертовой матери… Может душа и не дышит через воспаленные легкие, потому что он ее искусал ее страхом злобным сторожевым псом… Если б только душа ожила и легкие задышали…» – Иван на пределе всех своих жизненных сил выдохнул одно мучительное слово:
– Крестоцелование!..
Люди в спальне, моментально прекратив споры и оскорбления, выскочили из спальни государя… И слышал царь, как за раскрытыми дверьми его спальни разрастается все сильней и сильней эхо голосов его знатных подданных:
– …Крестоцелования требует царь…
– …Крест целовать велит царь перед смертью…
– …Будем целовать крест…
– …Не будем целовать…
– …Попробуй не поцеловать крест царю…
Скоро царский дьяк Михайлов, воспользовавшись прояснением сознания царя, осмелился вслед за советниками и боярами «ближней» думы приблизиться к царскому ложу и посоветовал государю составить завещание.
Иван соображал мучительно: «Разве недостаточно крест целовать? Или сначала духовная, а потом уже крестоцелование? Совсем перед смертным часом с ума спятил царь…», но все же выдавил из себя:
– Хорошо… Будем писать духовную…
