Дьяк со всех ног бросился за духовной государя Василия, чтобы под рукой был образец, на основе которого можно было составить новое завещание царя, вставляю в нужные места новые имена. Когда Михайлов принес духовную Василия, царь презрительно поморщился: у него хватит сил продиктовать свои распоряжения, они должны быть предельно краткими, без лишних слов околичностей…
Дьяк закрывает двери и в присутствии нескольких ближних бояр готов слушать царя. Тот спокойно, насколько ему хватает выдержки и самообладания, отстраняясь от трагедии цветущей молодости двадцати двух лет, диктует духовную:
– …После моей смерти престол московского государя должен занять мой сын Дмитрий Иванович…
Бумага написана… В этот же день 11 марта «ближняя дума» на глазах царя принесла присягу на имя наследника Дмитрия. Царь захотел утвердить духовную на сына-царевича присягою большой Боярской Думы – всеми знатнейшими сановниками – которым велит собраться 12 марта в передней столовой комнате. Иван не может встать с кровати, но через открытую дверь спальни слышит все, что происходит недалекое от него… Даже шум в ушах немного снизился… Только сердце стучит все сильнее в страшном мучительном волнении – как там, кто за и кто против?
Для торжественной церемонии Иван выслал с крестом воеводу Воротынского и дьяка Висковатого. Царь слышит, как дьяк Михайлов зачитывает завещание… И тут начинается шум и гам, жестокий спор разгорается между теми, кто готов принести присягу царевичу и теми, кто отказывается это сделать…
На глазах Ивана наворачиваются слезы отчаяния… Стоило ему заболеть, как сразу проявилось, кто за него, а кто против. А ведь совсем недавно ему после казанского победного похода все они едины, сжатые в кулак, как пять пальцев. Ведь все они русские, все они его единоверцы, то есть верны не только Христу, но и царю православному…
Иван в слезах вспомнил свои слова после возвращения с победой из Казани владыке Макарию, и его ответные прочувствованные слова… Только с кем он сейчас, владыка, с кем?.. Царь благодарил владыку за то, что тот в начале казанского похода, когда еще не было известно чем обернется он – победой или поражением – «заповедовал всему народу христианскому пост и молитву ко Всемогущему Богу и Спасителю Христу и Пречистой его Богоматери и великим чудотворцем». А владыка Макарий отметил важность русской победы над казанцами, «всегда неповинно проливающих кровь христианскую, и оскверняющих и разоряющих святые церкви Божьи, православных христиан пленяя и рассеивая по лицу всея земли».
А сейчас по страшному спору его знатных единоверцев видно, что как будто и не было победы казанской и всеобщего единения вокруг царя… И сейчас не ясно – будет ли сейчас с царской духовной победа или поражение царя?.. Или осквернят царскую духовную?.. А ведь это означает, что не царевичу Дмитрию в престоле отказывают в престоле, а пока еще живому царю в душу плюют, и смерти его желают, чтобы поскорее присягнуть Владимиру Старицкому…
Верный царю, князь Владимир Воротынский попытался урезонить князя Старицкого:
– Ты же видишь, Владимир, шум ведь и весь сыр-бор из-за твоего упрямства начался… Не упрямился бы ты, и подобру-поздорову поцеловал бы крест своему племяннику… – и уже глядя прямо в глаза князя, умоляющим голосом добавил. – Так твой брат, царь Иван просит… Уважь брата, как он тебя уважил…
Владимир Старицкий вспыхнул и бросил громко в сердцах:
– Царь, что меня своим подарком – за Казань – попрекнул?.. И тебе это велел сказывать?..
– Я про Казань ничего не говорил и про подарки царские тоже… – прохрипел с побледневшим лицом Воротынский. – …Бог тому свидетель… И не кричи на меня… Знай свое место на лествице государевой – после царя Ивана Васильевича и его сына-царевича…
– А ты бы, воевода Владимир, со мной бы не бранился… – с бешенными от злобы глазами прохрипел Старицкий. – …И не указывал мне на место на лествице… Я и так знаю свое место законное… Его мне мой батюшка Андрей убиенный трудами Елены Глинской и ее презренного любовника, на небесах выхлопотал… Так что не говори о любви и уважении царя, зная о беззаконии его матери… И, вообще, ничего против меня не говори… Брату Ивану на царском престоле крест поцелую, а насчет племянника – еще подумаю малость… Пусть сначала ему другие бояре крест целуют… Ежели все поцелуют, тогда ладно… Куда же мне деваться?.. А пока подождем, посмотрим… Утро вечера мудренее…
Воротынский сокрушенно покачал головой, почесал огромной лапой могучего воина бороду и тихо, исповедально, как на духу, выдохнул:
– Я отдал душу государю своему, царю великому князю Ивану Васильевичу и сыну его, царевичу Дмитрию, что мне служить им во всем верой и правдой… С тобой же царь велел мне так говорить: служу двоим государям, сыну и отцу, а тебе служить не хочу – хоть убей, не буду…
– Я с тобой драться по пустякам не собираюсь… И трогать не желаю… – Старицкий дерзко сощурил глаза и свистящим шепотом вымолвил. – …Тронешь сдуру, а оно воняет шибко…
