На следующий день, превозмогая болезнь и страшный жар, Иван снова попытался призвать несогласных, не присягнувших князей во главе с Владимиром Старицким, и принять его царскую волю – присягнуть его сыну. Он поначалу думал, что сил у него хватит только на то, чтобы выдохнуть заклинание: «В последний раз требую от вас присяги… Целуйте крест… Не допустите вероломства… Не дайте извести царевича… Спасите его…». Но в последний момент Иван почувствовал, что с отступниками он может сорваться – и умереть тут же, принимая присягу у постели, превратившимся в одр. Он вызвал всех бояр и обратился к не присягнувшим боярам:
– …Будете присягать сыну моему, царевичу Дмитрию, в столовой дворца… В последний раз требую от вас присяги Трудно мне, больному, приводить вас самому к присяге… Целуйте крест пред моими ближними боярами Мстиславским и Воротынским… Я не в силах быть того свидетелем… Достаточно мне того позора вашего, что я вчера насмотрелся…
Иван, хотя ему это было тяжело, и об этом заранее ни с кем не договаривался, решился обратиться к присягнувшим боярам с прочувствованными словами из глубины больного сердца:
– … А вы, уже давшие клятву, умереть за меня за меня и за сына моего, вспомните ее, когда меня не будет… Не допустите вероломных извести царевича… – Царь, задыхаясь от напряжения и жара, продолжал на пределе всех своих жизненных сил. – …Спасите моего Дмитрия… Бегите с ним – хоть куда, надо – в чужую землю… Куда Бог укажет вам путь!.. А вы, Захарьины, чего ужасаетесь? Поздно щадить вам мятежных бояр… Они не пощадят вас – вы будете первыми мертвецами… Явите мужество – умрите великодушно за моего сына и за мать его… Не дайте жены моей на поругание изменникам!»
Слова, обращенные к Даниле и Никите Захарьинам, говорили о том, что о стычке с ними Сильвестра царь знал из нескольких источников, только всем было известно, что Сильвестра к своей постели больной царь не допустил, резко отказал своему ближайшему духовному советчику… Зачем Иван, как мог, ободрял своих шуринов, бояр Данилу и Никиту? Может, прослышал от других, что сильно были потрясены бояре от столкновения с враждебным им Сильвестром, открыто и нагло занявшим сторону Владимира Старицкого? Не хотел Иван, чтобы потрясенные братья поникли духом, сломались, вот и напомнил им – напрямки, от сердца к сердцу – что их судьба теснейшим образом сплелась с судьбой царицы и царевича. Если поддадутся напору враждебной стороны – Сильвестра с боярами неприсягнувшими – и признают государем вместо своего племянника Владимира Старицкого, то и в таком случае не будут пощажены победителями…
Страшные и горькие слова 22-летнего Ивана – как будто на краю гибели – о черном будущем его царского семейства, если бы его двоюродный брат стал государем, потрясли и напугали бояр. Если у него больного, на краю могилы, когда он не способен мстить и карать, такие мысли вызрели, то, что случится, если царь выживет и выздоровеет…
После такого жестокого напутствия царя, нешуточно испугавшиеся сторонники Владимира Старицкого пошли в столовую целовать крест. Дьяк Михайлов держал Животворящий Крест, а князь Владимир Воротынский стоял подле него. Присягали в полной тишине. Только князь Турунтай-Пронский поспешил выместить злобу на верном союзнике царя, первым присягнувшим его сыну.
– Твой отец Иван Воротынский… – сказал он. – Да и ты сам, Владимир, после кончины великого князя Василия первый на Руси изменник…
Владимир Воротынский остолбенел, изменился лицом, потом, сжав кулаки, хотел бросить в сердцах – «От изменника слышу, чья бы корова мычала, а твоя б молчала», но совладал с собой и нашел, что ответить с достоинством и выдержкой:
– Да, я – изменник, а вот тебя, великого праведника, чуть ли не силой привожу к крестному целованию, чтобы ты служил государю нашему и сыну его, царевичу Дмитрию… Ты праведный, прямой человек, а государю и сыну его креста не целуешь, и служить им не хочешь… Так-то, Иван беспамятный и не помнящий родства…
Князь Турунтай смутился, не нашел, что ответить, и молча, тяжело вздохнув, с серым от унижения лицом и сломанной волей присягнул…
То, что князь Турунтай был не праведник, было понятно без лишних пояснений. Сначала примкнул к сильнейшей боярской партии Шуйских, вместе с Андреем Шуйским травил друга государева Воронцова – и затравил боярина. Злобно, корыстно и бездарно наместничал в Пскове, набивая свои карманы, стелясь перед сильными мира сего и топча слабых. Держа нос по ветру, переметнулся от Шуйских к Глинским, когда их сторона взяла вверх при царском венчании. Только после бракосочетания царя и бунта черни, когда в храме Успенья убит Юрий Глинский, при торжестве партии Захарьиных, от страха и греха подальше в бега – к литовской границе – подался с конюшим Михаилом Глинским. Был пойман, бит – вот и озлобился на государя и его верных слуг, к которым относил Владимира Воротынского, и переметнулся, в конце концов, на сторону Андрея Старицкого.
