Потом-то и узнали, что Иван сам упросил молиться владыке не за него, немощного и больного, а за царство Третьего Рима – как хочется Господу Богу, так пусть и будет, со смертью царя или без оной, с государем – пеленочником на престоле или другое нечто, угодное Богу… Живо представлялись Ивану мольбы владыки за царство его – и это давало силы выживать… А еще так не хотелось юному Ивану так рано оставлять прекрасную добродетельную супругу-царицу, простившую ему все прежние грехи и пороки мятежной мятущейся юности, молящуюся за его здравие денно и нощно… А как не хотелось расставаться Ивану с долгожданным сыном-наследником, с друзьями и народом, полюбившим его не за грехи и пороки, а за явленные победы, благочестие и добродетели зрелости… И цеплялся Иван за жизнь, зная что за него молятся обожаемые наставник Макарий и Анастасия, и верные ему подданные – нельзя было ему их оставлять, нельзя лишать их и себя тоже будущего счастья, будущей славы православного Отечества…
И жар его вдруг внезапно спал, и в один чудный миг царь почувствовал огромное облегчение – он спасен, и мятеж у царской постели позади. Только не кажется ему искренним сторож души его Сильвестр, поспешивший тут же уверовать своего питомца, что счастлив, как никогда видеть царя в добром здравии. Догадываясь, что знает царь о том, как он метался между ним, умирающим, молившим присягнуть сыну, и стоптивым Владимиром Старицким, между верными царю и мятежными боярами, Сильвестр пытался оправдаться:
– О пользе Русского государства думал больше, чем о себе… Пытался всех примирить…
– Вместо того, чтобы устыдить, усовестить тех, кто законному наследнику царя крест целовать отказывался… – кротко бросил свой укор духовному советчику Иван. – …А ведь ты горазд был, поп, ранее стыдить и совестить… Стращать Страшным Судом… Только здесь всем угодить пытался…
Сильвестр почувствовал перемену в настроении царя, что тот после болезни и мятежа у постели уже не тот, что ранее, не доверяет, как прежде, не нужен больше царю стражник его души.
– Лоб разбил, молясь о тебе, государь… Все делал так, чтобы было лучше для твердыни власти в Третьем Риме…
– За Третий Рим и за его православного государя один владыка Макарий – и то он об этом помалкивает, не хвастается, как некоторые, ставя себе в заслугу, что через их разбитый лоб государя из лап смерти вырвали…
– Не в чем меня тебе, государь, винить… Бог мне судья да совесть… А совесть моя чиста перед тобой…
– Ты прав, Сильвестр, не дело царя винить и судить тебя – пусть это сделают Бог и твоя совесть. – Иван задумался: сказать или не говорить попу, что царица Анастасия, которая до болезни мужа всецело одобряла привязанность мужа к его «сторожу души», теперь советует лишить его царского доверия и освободить его душу от цепкой и кусачей стражи. – …Время все рассудит и расставит все по местам… Поклялся Богу я пощадить всех виновных… Потому, даже если ты, Сильвестр и был в чем виноват и замешан в темных делах, обязан грех мщения с души снять – все и всем прощаю ради мира на русской земле и счастья в моем семействе…
– Вот это речи великого мужа, настоящего царя русского, сколь всесильного, столь и милостивого… – постным голосом отвесил комплимент иерей. – Воля твоя царская только на пользу пойдет и земле русской, и царице с царевичем… надеюсь…
Иван уловил фальшь в не вовремя изреченном словце иерея – «надеюсь» – и решил остеречь его от новых ошибок, заблуждения и, упаси Господь, от новых преступлений:
– Да царь сегодня милостив, потому что, находясь между жизнью и смертью, дал священный обет душой страждущей: если выживу, совершу паломничество на север вместе с царицей и царевичем. Тебе первым об этом говорю, как и о том, что по прошествии времени моя клятва Богу – пощадить сегодня всех виновных в мятеже у постели – может быть мной отозвана и нарушена… В свете новых открывшихся обстоятельств… Как говорят в народе: век живи и век учись… На своих ошибках в делах и клятвах…
Сильвестр сделал вид, что не заметил скрытой угрозы в смысле слов царя, когда он однозначно высказался: да, он, возвратившись чудесно к жизни, поклялся Богу пощадить всех виновных в мятеже у постели и их тайных сообщников. Но по прошествии времени клятвы его могут быть нарушены без всякой боязни, что Небо покарает его, клятвопреступника… Сильвестр тяжело вздохнул и с лукавинкой в постном голосе посочувствовал государю:
– …Паломничество в северные монастыри может отнять у тебя, государь, последние силы… Ты еще недостаточно окреп, чтобы пускаться в такой опасный путь паломником в Белоозеро… Подумай хорошенько – тяготы пути могут оказаться опасными не только для твоего подорванного здоровья, но и для маленького царевича Дмитрия… – Видя, что Иван без всякого внимания, равнодушно отнесся к его предостережениям, Сильвестр попытался по другому отговорить царя. – …Не берут новорожденных в паломничество… У некоторых народов это считается плохой приметой…
– Опять страшилками своими пугаешь, Сильвестр…
