Иерей от резкости государя поморщился, как от боли, но тут же мгновенно совладал с собой и промолвил, тяжко вздохнув:
– Я не буду говорить об опасностях, которыми ты подвергаешь шестимесячного царевича и царицу… Но вспомни о своих обязанностях царя – не лучше ли вместо паломничества уладить многие казанские дела… Трудно в Казани справляться боярам-воеводам Семену Микулинскому и Петру Серебряному, ибо восстают на них и свияжских воевод дикие горные народы…
Иван задумался и неожиданно спросил:
– Скажу начистоту, Сильвестр, с открытым сердцем – они бы присягнули, целовали бы крест царевичу… Или тоже сторону брата Владимира взяли?..
– Скажу честно, государь, если бы подавляющее большинство бояр отказалось присягать царевичу, то они, казанские наместники взяли бы сторону большинства… Но ведь все уже позади, государь… Сейчас все с тобой…
– Если бы все… – горько выдохнул Иван. – Если бы все были со своим государем, тогда я бы остался в Москве, занялся казанскими делами, Сильвестр… Но и государь тоже человек, причем… Ладно ты о моих слабых человеческих качествах и так в избытке знаешь… Но сейчас мне надо утвердиться в доброте и верности человеческой породы… Иначе без доброты и верности подданных – кому нужно покорение Казани?.. одним словом так… Казанские дела подождут… Раз я обет дал, то от паломничества по святым местам Русского Севера не откажусь… Я должен во что бы то ни стало поверить в своих добрых и верных подданных – от крестьянина и монаха до боярина с епископом… В тебя я должен тоже поверить, Сильвестр… Не разочаровывай меня, духовный советчик… Но знай одно – больше свою душу я стеречь не дам…
Иван быстро поправлялся во время великого поста и сразу после Пасхи готовился к паломничеству «на севера» вместе с семьей и большой свитой. Иван никому, только митрополиту Макарию – полностью – и отчасти Сильвестру, в самых общих чертах рассказал о том, что о время сильной болезни, мятежа у постели потерял душевный покой и уверенность в своих силах царя. Ивана, даже с быстро исчезающими плотскими недугами охватывали необъяснимая тревога, животный страх – совсем не за себя, любимого, а за красавицу Анастасию, крохотного Дмитрия. Его мучили бессонницы и подавленное настроение: он интуитивно чувствовал кожей, что их с царицей двух маленьких дочерей отравили, извели тайные злодеи и ненавистники. Он даже дошел до того, что пищу им с царицей готовила сама выхаживающая мужа Анастасия, она же сама и подавала ее Ивану.
И в то же время на фоне душевного непокоя, недомоганий обострилась интуиция и он постоянно к месту и не к месту бормотал: «Божий дар грешно топтать, крошек хлеба не ронять…». Иван уже знал, что перед самым началом паломничества в северные монастыри он попросит владыку Макария молиться за его наследника, как когда-то просили молиться владыку за появление Ивана на свет Божий его матушка Елена и батюшка Василий, чтобы снять с себя проклятие брака-блуда. Интуиция подсказывала Ивану, что мятеж у царевой постели – как истинная причина династического кризиса или даже тайной, давно развернутой войны – это отголоски прежних династических войн которые вел его отец Василий с Дмитрием-внуком, жестоких стычек иосифлян-стяжателей и нестяжателей, так или иначе поддерживающих ересь жидовствующих, и ко всем прошлым династическим и религиозным войнам оказалась причастна его матушка, судьба которой уготовила горькую стезю правительницы и гибели от отравления… Интуитивно предчувствовал Иван проявление недобитой, не до конца разгромленной ереси жидовствующих во время разгоревшегося династического мятежа у царевой постели; только теперь еретики жидовствующие не повторят своих ошибок, почти открыто вступив на стороне Дмитрия-внука, и старомосковской боярской партии Патрикеева-Ряполовской, став причиной сначала гибели самых главных думских бояр, а потом и собственного уничтожения на кострах и плахах по соборному решения иосифлян, за которыми стояла партия Софьи Палеолог и ее сына Василия… Только все перепуталось ко времени правления внука Ивана Великого – но мостик династических и религиозных войн, наведенный неведомо кем из времен деда в нынешние жестокие времена царь Иван ощущал чувствительной страждущей душой интуитивно остро и знаменательно…
Очень удивился Иван, что от паломничества в северные монастыри – вслед за Сильвестром – его стали отговаривать самые близкие доверенные друзья из ближней Думы, Алексей Адашев и Андрей Курбский. Друзья в один голос говорили о значительных опасностях, которым царь подвергает не только себя, но и все свое семейство.
– А вы знаете, что все это мне уже говорил Сильвестр… Вы что спелись с ним, друзья любезные… – в голосе Ивана звенела веселая ирония, но по выражению его глаз друзья были вправе догадаться, что за иронией и насмешкой может излиться грозный гнев государев…
– Может, лучше казанские вопросы решать, а не паломничать? – неуверенно спросил Курбский.
