– Опять же, я недавно то же самое от Сильвестра слышал… Ловлю тебя на слове, Андрей, сразу же после возвращения из Белоозера направлю тебя с войском в Казань к боярам Микулинскому и Серебряному… Пока не разобьешь там восставших татар и черемисов – не возвращайся… А сделаешь все, как надо пожалую тебя по трудам великим – назначу боярином.
– Может, все же Сильвестр прав?.. Верные мысли быстро обретаются крепкими умами… Дух дышит, где хочет, так и мысль, что созрела в одной голове, другие головы подталкивает к созреванию подобных… Согласись, государь, опасен путь младенца, и для царицы тоже… – Адашев умоляюще сложил руки. – Одумайся, Иван Васильевич…
– Я все решил, друзья… Я обет клятвенный дал: если выживу, пойду с семьей паломником… Это надо для восстановления моих душевных сил… Вы же не оставите меня одного – как, Андрей, Алексей?..
Адашев задумался совсем ненамного, скоро его раздумчивое лицо озарилось улыбкой:
– Хорошо, уговорил, государь… Конечно же поедем с тобой… Только есть одно предложение – начнем наш путь с Троицкого монастыря… Все равно это по пути в Кириллов монастырь… Посоветуемся с благочестивым философом, монахом Максимом Греком… Его в Троицкую обитель совсем недавно перевели из монастыря Отроч в Твери по просьбе игумена Артемия Пустынника…
– Знаю… Знаю… Ты тоже, Андрей, считаешь, что нам непременно нужно заехать в Троицкую Лавру?
– Конечно, государь… Беседа с ученом монахом будет тебе очень приятна… Это светоч мудрости… И советы его необычайно полезны…
– А то в пути набросятся на тебя со своими жалобами и петициями служители церквей и монастырей – отбоя от них не будет… – Адашев улыбался, но сам цепко, внимательно следил за реакцией царя. – Думают, на то он и государь, чтобы ему жаловаться и петициями заваливать… У меня в челобитном Приказе от жалоб голова пухла – только ведь каждый жалобщик норовит не чиновнику печалиться, а напрямую – государю…
– Постараюсь никому не отказывать… Разумеется, по возможности… – тихо, но твердо промолвил Иван. – После болезни у выжившего чудом русского православного государя совершенно иное отношение к своим подданным, отличное от того, что было до болезни…
– Беседа с философом Максимом Святогорцем доставит тебе много радости, государь… – Адашев выразительно глянул на Курбского.
Тот закивал головой. Иван улыбнулся каким-то своим старым мыслям и спокойным твердым голосом произнес:
– А после Максима Грека для контраста неплохо бы заехать и к другой духовной знаменитости, другу Вассиана Патрикеева-Косого, Вассиану Топоркову, в его Песношский монастырь… Это ведь тоже по пути на Белоозеро…
Лица Андрея Курбского и Алексея Адашева вытянулись – этого еще не хватало, сразу от опального нестяжателя Максима Грека попасть к в объятья опального стяжателя – иосифлянина Вассиана Топоркова – это уже слишком, перебор получается… Промолчали Курбский с Адашевым, не стали раньше времени возбуждать государя отголосками старых идейный споров – в эпоху династической войны бабки государя Софьи Палеолог с Еленой Молдавской – иосифлян с нестяжателями, кровавой борьбы, закончившейся кострами и плахами для еретиков жидовствующих, всех, между прочим, из партии нестяжателей…
Когда царь вышел от них, Курбский многозначительно поглядел на Адашева и с тонкой иронией произнес:
– Недаром он сразу же назвал имя Вассиана Топоркова – я уж и забыл о существовании опального епископа коломенского – сразу за нашим предложением заехать в начале путешествия к Максиму Греку… Как будто что-то чувствует… Неспроста, недаром все это… Даром только скворец себе гнездо вьет, да и то если ему скворечницу не поставишь – опять же задаром…
– Как быть-то нам теперь?.. – Адашев усмехнулся. – Ведь с братьями Захарьиными, союзничками нашими сразу после Пасхи в паломничество царское отправляемся… Хорошо бы от союзничков отделаться в пути… Без них вернуться восвояси вернуться – и уж тут свой фарт не упустить…
– Это – как?.. – вскинул на Алексея непонимающие глаза Андрей. – Концы в воду, что ли?..
– Считай так – отделить Захарьиных надо от царя… Изолировать, отправить в небытие… С концами в воду…
В середине марта 1553-го года в хмурые дни Великого поста, когда царь Иван мучительно страдал от тяжелого воспаления легких, полученного при крещении в ледяной проруби Москвы-реки хана Ядигера-Александра на лютом морозе, и готовился к самому худшему, случилось из ряда вон выходящее событие. На исповедь к протоирею Благовещенского собору Симеону, ближайшему другу иерея того же собора Сильвестра – случайно или неслучайно, это уже другой вопрос – пришел худородный боярский сын Матвей Башкин.
