Больше всего страшила священника Симеона, что отрицающий официальную «иосифлянскую» церковь, называющий «баснословным» Священное писание, Башкин еретическое учение свое воспринял от лиовского иудея – кремлевского аптекаря Матиаса, родом Литвы. Именно страх, что кремлевский аптекарь Матиас со своими сообщниками поставляет лекарства ко двору и в то же время распространяет «лжеучение Заволжских старцев и их вождя Нила Сорского», издавна известных своей расположенностью к жидовствующим, не позволил изложить суть «развратных» еретических мыслей Башкина. От ядовитой ереси до отравления венценосца и членов царской семьи был всего один шаг… Побоялся Симеон, но осторожно намекнул духовнику царскому Андрею, чтобы и он на ушко тайно шепнул царю перед паломничеством, что на Руси еретическая зараза от двух источников – от стародавней ереси жидовствующих, и от какой-то новой из Литвы, где реформационные церковные идеи бродят…
В своей жалобнице духовник ничего не напишет что-либо о сути ереси Башкина, идущей вразрез с взглядами Симеона на сущность главных догматов Православной церкви. Симеон даже не привел вопросы Башкина, вызвавшие его «недоумение», только по одной причине. Тогдашнее русское духовенство, основывавшееся более на букве догматов, чем на их сущности, не допускало и мысли о возможности для мирян рассуждать о догматах веры. А Башкин, ругавший воззрения Иосифа Волоцкого и его «Апостола», к тому же решительно осуждал деятельность духовенства в духе стяжательства.
Жалобница – жалобницей, но духовник Башкина пошел в то время, когда государь Иван лежал больной при смерти, к Сильвестру за советом. Сильвестр несколько месяцев не давал хода тому, что можно было трактовать как донос Симеона на Башкина через Сильвестра – по инстанции. То, что Сильвестр намеренно задержал ход розыска еретика Башкина даст основание 25 октября 1553 года дьяку Ивану Висковатого в присутствии царя, возвратившегося уже из паломнического путешествия, открыто обвинить Сильвестра и игумена Троицкого монастыря Артемия Пустынника в пособничестве еретику Башкину.
Собственно, появление новой жидовской или реформационной литовской ереси в Москве, чуть ли не в Кремле во время его смертельной болезни подвигнуло к паломничеству царя в святые места старорусских северных монастырей не менее сильно, чем данный им обет – по случаю выживании я и выздоровления. Внешне Иван не придавал всем слухам и толкам о возникшей в Русском государстве ереси никакого значения. Но уже твердо знал, что за советом заедет по пути на север в Песношский монастырь к опальному иосифлянину коломенскому епископу Вассиану Топоркову, ненавидящему жидовство, но в то же время сильно разочарованным в стяжательских идеях Иосифа Волоцкого, еще имеющих свое влияние на духовный мир митрополита Макария.
Потому и согласился царь спокойно сразу после Пасхи – в самом начале паломничества в северные монастыри – заехать в Троицкую обитель к знаменитому философу-богослову Максиму Греку по настоянию друзей и соратников из «ближней» Думы Адашева и Курбского. Думал наивный царь, что «невинный страдалец» за свои нестяжательские идеи начнет великий богословский диспут с некоторыми стяжателями-иосифлянами в свите в присутствии православного царя. Помнил Иван, как хотел привлечь на свою сторону Троицкого настоятеля Артемия Пустынника, когда на Стоглавом соборе царем остро был поставлен вопрос о секуляризции монастырских угодий – ради высших государственных интересов.
Только к удивлению царя, снова обратившегося к святым отцам церкви Артемию и Миксиму Греку, постараться помочь ему в делах секуляризации земель, чтобы казну пополнить и послать войско на черемисов с татарами в горной казанской местности, да и для покорения в скором времени далекого Астрахани, те почему-то не последовали призыву царя. Не удались осторожные попытки Ивана выяснить отношение святых отцов к затянувшемуся спору на русской земле стяжателей и нестяжателей, которых всячески поддерживали жидовствующие еретики…
– Странно царю православному – почему сильная нестяжательская партия не помогает ему, а наоборот уклоняется от помощи?..
Иван видел равнодушное выражение глаз игумена Артемия Пустынника и какую-то тайную усмешку, блуждающую в уголках губ строгого благочестивого лица философа Максима, когда он посетил келью этого добродетельного мужа, возвращенного трудами и хлопотами Артемия из тверского монастыря Отроч, где главенствовали иосифляне, под его крыло нестяжательское. «Интересно, как распорядится своей свободой умный и проницательный Максим, главный вождь нестяжательской партии, зная, что я заеду к его старому идейному врагу, епископу опальному Вассиану?» – подумал Иван и сказал:
– Со своим путешествием в далекие северные монастыри я связываю свои большие надежды…
Стерев с лица тихую лукавую усмешку, Максим Грек неожиданно для государя стал говорить с несвойственным ему напором и гневом внутренним:
