– Государь! Пристойно ли тебе скитаться по дальним монастырям с юною супругою и бессловесным младенцем… Ведь только что твоя болезнь и присяга младенцу-царевичу чуть не стали яблоком раздора?.. Тебе бы, государь, разрешить на троне неотложные дела, а ты…
Максим Грек сделал легкую паузу, как бы подчеркивая неразумность государева выбора – отправиться в путешествия в такой непростой для государства да и для русской церкви момент. Иван не выдержал и попытался осадить напор старого Максима:
– Что я?.. Договаривай…
– …А ты отправился в такой далекий путь, словно за приключениями на… – Максим Грек досадливо взмахнул рукой и оборвался.
Иван понял смысл досады и даже значение предлога «на», мол, поехал царь неразумный, с азартом неофита «за приключениями на свою собственную задницу»… Иван побледнел и невольно сжал кулаки, увидев, как понимающе ухмыльнулись его друзья Адашев и Курбский при презрительных словах проницательного безжалостного монаха.
Максим Грек не собирался щадить своего государя, словно напрочь позабыл, кому он обязан своим нынешним переводом из «стяжательского» тверского монастыря в «нестяжательскую» Троицкую обитель, под крыло его верного ученика и соратника Артемия Пустынника…
– Я ведь во время своей болезни обет дал, что если выживу…
Монах осмелился перебить царя и с жаром продолжил, как будто ему совершенно неинтересно знать подоплеку обета царя, как и всех темных сторон даваемых обетов грешной душой человеческой.
– А я готов спросить тебя – угодны ли неблагоразумные обеты Господу?.. Так-то, государь – именно неблагоразумные обеты… Вездесущего не должно искать только в пустынях, ибо весь мир исполнен Его…
– Я это знаю… – кротко ответил Иван.
– А если знаешь и желаешь изъявить ревностную признательность к Небесной благости, то благотвори на престоле…
– А разве я не благотворю на престоле?.. – Уже с раздражением на монаха спросил Иван, почувствовав, как черная пелена застит ему взор в глазах.
Максим Грек вдруг поднял устрашающе вверх указательный палец, чем сделался похожим почему-то на Сильвестра, вещающему свои страшилки, и твердым пророческим голосом начал говорить нечто:
– Если ты дал обет ехать в Кириллов монастырь, чтобы подвигнуть святого Кирилла на молитву к Богу, то обеты такие с разумом не согласны и вот почему… – Монах чуть ли не погрозил пальцем царю сверху. – …Во время казанской осады пало много храбрых воинов христианских, вдовы их, сироты, матери обесчадевшие в слезах и скорби пребывают… Так гораздо тебе, государь, лучше пожаловать их и устроить, утешить их в беде, собравши в свой царствующий город, чем исполнять свой неразумный обет… – Он внимательно окинул взором Ивана, пытающегося что-то возразить и не находящего из-за сильного волнения нужных слов с головы, и сделал предупредительный жест рукой, мол, не перебивай, когда тебе говорят правду, которую тебе никто не скажет, побоится. – …Бог вездесущ, государь, все исполняет и всюду зрит недремлющим оком. Также и святые не на известных местах молитвам нашим внимают, не по доброй нашей воле и по власти над собою…
Иван глянул в глаза монаху и со всей болью души выдохнул ему в лицо:
– Но ведь я дал обет…
Максим Грек возвысил свой пророческий голос и еще выше поднял руку с устрашающим перстом:
– Если послушаешься меня, то будешь здоров и многолетен с женой юной и ребенком-царевичем…
– А если не послушаю?.. – у Ивана помутилось все перед глазами.
– Я хочу, чтобы ты послушался меня, иначе будет поздно исправлять то, что уже никоим образом не исправляется…
Иван вышел от Максима Грека с ощущением разбитого сердца и разбитых вдребезги надежд – ожить и восторжествовать ликом первого русского царя после всех тяжких испытаний, неподъемных для сердца любого человека, даже царя…
Андрей Курбский и Алексей Адашев с удивлением и страхом глядели на человека с другим изменившимся, искаженным болью лицом в царской одежде, сказавшего перед отъездом из Троицкой обители.
– Куда едем в Москву – или?.. – спросил Алексей Адашев.
Иван, занятый своими мыслями, не ответил. Тогда об этом же спросил друга, только ласковым проникновенным голосом Андрей Курбский:
– Что будем делать, государь?..
Иван пожевал губами и решительно произнес:
– Я дал обет… Я не могу отказаться от своего торжественного обета… Я намерен продолжить путь в Кириллов монастырь… Вперед, в Белоозеро, други старые… Едем немедленно…
Откуда было знать Ивану, что Максим Грек, через трех приближенных к царю людей, духовника Андрея и советников ближней Думы Алексея Адашева и Андрея Курбского велел уже за воротами Троицкого монастыря передать ему последнее жестокое пророчество преподобного: «Если не послушаешься меня, по Боге тебе советующего, забудешь кровь мучеников, избитых погаными за христианство, презришь слезы сирот и вдовиц и поедешь с упрямством, то знай, что сын твой умрет на дороге».
