– Известное дело чему – наукам разным, искусствам, языкам, богословию… Так я думаю… – сказал Курбский, тревожно поглядывая на царя, который, чувствовалось, догадывался, куда клонится разговор.
– А про папский указ жечь на костре жидовсвующих еретиков, распространяющих ересь, вредную латинской вере, Максим тебе не рассказывал?.. – Спросил Данила Захарьин и на глазах Курбского лукаво подмигнул брату Никите. – …Максим-то до бегства на Афонскую гору тоже в папском списке разыскиваемых для преданию огню значился… То-то уже после прихода в Москву из Афона с нашими доморощенными еретиками жидовствующими спелся…
Курбский хотел сказать что-то в защиту Максима Грека, мол, это еще доказывать надо – и про папские указы и про связь с доморощенными еретиками – хотел даже бросить в лицо что-то резкое, в конце концов, это все грехи ранней юности, как у всех – меня, тебя, госуударя… У кого таких грехов юности нет, вон, и у государя, их полным-полно… «Одни наши отроческие игрища в покойника с саваном и с последующим диким блядством и содомией чего стоят?» – мелькнула мыслишка в мозгу у Андрея. Только и Максим Грек, и государь покаялись в своих юношеских грехах – и Господь простил их… Впрочем, чего Максиму-то каяться, если обвинение его в ереси жидовствующих не доказано?.. Пытались на Максима Грека напраслину возводить митрополит Данила с подачи Михаила Юрьевича Захарьина, да не прошло, хот и осудили решением Собора вместе с князем-иноком Вассианом Патрикеевым Святогорца… Но, глянув на царя, Курбский вдруг догадался по его понимающему снисходительному взгляду, что тот каким-то мистическим образом прочитал мысли друга, понял, проникся ими и за неизреченность вслух премного благодарен другу грешной и бестолковой юности…
Подъезжали к Белоозеру… Признательный государь, без лишних дружеских интродукций, полностью воспроизвел сказанные ему на ушко Вассианом Топроковым слова и добавил:
– Только никому больше, никому… Пусть мудрый совет монаха поможет инее на царстве и тебе на воеводстве… В конце концов, все же ты первым из всех присягнул царевичу Дмитрию, крест первым поцеловал… А то, что ты Сильвестру про наши грехи юности рассказал – так это мне только на пользу пошло – на исправление, как говорят в народе…
Курбский густо покраснел и отвернул от царя испуганное, обезображенное гримасой тоски и отчаяния лицо…
…Позже беглый князь Курбский напишет, что от сатанинского силлогизма опального коломенского епископа-монаха Вассиана Топоркова произошла вся беда в Русском государстве… Только лучше видеть начало беды в событиях во время смертельной болезни, боярского мятежа у постели и того что произошло на Белоозере, когда трудами Курбского, Адашева и династических сторонников Владимира Старицкого осуществилось жуткое пророчество Максима Грека… О своем непосредственном участии в царевой опале на двух братьев Данилы и Никиты Романовичей и на всю партию Захарьиных, виноватых в утоплении несчастного восьмимесячного царевича Дмитрия Ивановича Курбский не написал ни словечка… Ограничился общими, ничего не значащими фразами: «…И не доезжаючи монастыря Кириллова, еще Шексною-рекою плывучи, сын ему, по пророчеству святого, умре… Царь приехал до оного Кириллова монастыря в печали мнозе и в тузе, и возвратился тощими руками во мнозей скорби до Москвы…»
Когда струг с наследником при стечении народа подошел к пристани в Горицах на Белом Озере, неподалеку от Кириллова монастыря, к нему, как нарочно, были поданы слишком ветхие и узкие сходни. Тогдашний торжественный царский этикет заключался в том, что несущую в пеленах царевича Дмитрия «мамку» – няньку – должны были сопровождать и поддерживать под руки двое известных дядек-бояр. Этой ответственной роли с подачи царя обычно на людях удостаивались два его уважаемых шурина – Данила и Никита Романовичи…
И вот «мамка» с царевичем на руках важно вступает на сходни ветхие… Под руки ее поддерживают – справа старший Данила Романович Захарьин, слева младший Никита Романович. Но сходни ветхи, да и узки к тому же… Суматоха с перестановкой мест слагаемых в троице взрослых… Трещат сходни, поскальзываются и падают в воду трое и младенец в пеленах… И все это на глазах царя и царицы, остолбеневших в немом ужасе. Царица без чувств, на царя страшно смотреть – он весь от пяток до головы пронизан молнией боли и отчаяния… Белые, как смерть «мамка» и бояре выбрались из воды сами, не радуясь нисколько, что остались живы… Потому что царевича утопленного по недосмотру, халатности или по преступному промыслу злых и темных сил пришлось долго искать в холодной воде, в которой он мгновенно задохнулся…
Все присягнули ему, все крест целовали – а он исполнил трагическое пророчество Максима, опального монаха и прорицателя… И концы в воду…
