В Москве бушевали пьяные пиры, а он, первый русский царь, ввел свою единственную и обожаемую юницу Анастасию, как библейский царь Иудеи Соломон свою возлюбленную Суламифь «в дом пира, где знамя над ними – любовь…».
И уже трудно различить юным супругам, где поцелуи и ласки иудейского царя, где царя русского, где блаженные слезы восторга и благодарности юницы Суламифь, где русской царицы, шепчущих в ночи одинаковые безумные слова любви: «…лобзай меня лобзанием уст твоих, ласки твои пьяней самого пьяного вина…»
Испуг и сладость ее юного невинного тела, и молнии царя грозы, отпущенные на волю из его сердца в лоно возлюбленной, единственной, которую царь по-настоящему любил в этом грешном мире…
Склонившись к самому ее нежному ушку, русский царь, как и иудейский, шепчет те же ласковые слова, стыдливо извиняется за все, в том числе и за молнии его сердца, причинившие ей потрясение и боль…
А юница-царица покрывается стыдливым девичьим румянцем от его слов и закрывает глаза… Потом, вспомнив, как в игре, слова 14-летней Суламифь царю Соломону, поставленной братьями стеречь виноградник от иудейских воров и разбойников, Анастасия с невыразимо прелестной улыбкой смущения, стыдливо запинаясь, и от того еще более смущаясь и краснея, говорит:
– Мои братья поставили меня стеречь маленький родовой виноградник, дабы не разворовали его лихие люди… Да вот своего виноградника, начеку и на страже его, я не уберегла… только похитил его у меня мой единственный возлюбленный… и кража та на небесах предвосхищена и молниями выписана…
И русский царь спрашивает юную царицу, как наверняка спрашивал юную Суламифь иудейский царь:
– Может, ты жалеешь о похищении твоего виноградника, Анастасия, возлюбленная моя чистая?..
– О, нет… Конечно же, нет, возлюбленный мой… Ни о чем я не жалею, как ни о чем не жалела юная Суламифь… Она сказала своему возлюбленному царю много веков назад то, что я с радостью сердца повторю сейчас… Если бы ты, царь, сейчас же встал и ушел от меня и если бы я осуждена была бы никогда потом не видеть тебя – никогда, никогда! – я до конца моей жизни буду произносить твое имя с благодарностью любящего и обожающего сердца… Твое имя, царь…
Ивану глаза застили слезы, и он почему-то подумал, как хорошо, что Анастасия с закрытыми глазами не видит их… Что-то случилось в душе его, сдвинулось черным камнем все худое, черное, зловещее, отхлынуло от сердца, откатило, полетело в пропасть, бездну преисподней… И еще: ему, русскому царю подумалось и привиделось, что они с юной царицей Анстасией возлежат на брачном ложе – с традиционной подложкой из снопов пшеницы – как иудейский царь Соломон и его возлюбленная Суламифь… И вспомнил Иван строки из «Песни Песней» о мыслях «худородной» Суламифь – «Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня…», и еще вспомнил библейский диалог, как царь Соломон спрашивал Суламифь, знала ли она во время их первой встречи, что перед ней иудейский царь…
Ведь, царь грозы Иван, возможно, с самых горних небесных высей ощущал небесную молнийную подсказку, таинственный намек, что их венценосный брак «природного» государя и боярыни, пусть не худородной, но зато не из знатного княжеского рода, отнюдь не старинного великокняжеского, как тот же Андрей Курбский-Ярославский или Шуйские-Суздальские, – только наполовину интрига боярских партий Глинских и Захарьиных… Недаром они с Анастасией так втянулись на брачном династическом ложе в волнительную пьянящую игру в любовь царя Соломона и безродной иудейки Суламифь… Недаром книжник Иван, купаясь в неге и страсти своей безумной любви, кожей ощущал угрозу династии последних московских Рюриковичей с приходом во дворец и восшествием на брачное династическое ложе первой из рода Захарьиных-Романовых – Анастасии… Словно из библейского хаоса иудейских пророков и царей по новой мистической иудейской задумке новых пророков и дирижеров во тьме их брачного ложа, с русской подложкой из пшеничных снопов, явился фантом, призрак новой царской династии, которой дано через череду таинственных отравлений, убийств, казней отринуть старую древнюю династию и когда-то, через годы смут и потрясений утвердить новую, многовековую, вечную… Которую, глядишь, тоже после трехсот лет правления, отправят на свалку новые пророки и цари, поклоняющиеся только одному всесильному Богу – Мамоне…
