– Да, государь, обличительный… Не менее важен промысел Успения – обличить заблуждение еретиков и врагов христианства, которые отрицали человеческую природу Пресвятой Девы и утверждали поэтому, что о смерти Богоматери не может быть и речи. Таково было заблуждение коллиридиан, еретиков четвертого века… Напрочь отрицают Божественную природу Богоматери, как, впрочем, и самого Христа, ряд иудейских религий, тайные иудеи, чернокнижники, служители каббалы… Наши жидовствующие еретики, что произросли из пагубных плевел Захарии, брошенных при твоем деде Иване Великом в Новгороде, тоже поначалу отрицали божественность Богородицы и ее Сына Иисуса Христа… А потом пошло-поехало… Стали отрицать монашество и духовную иерархию, отвергали поклонение иконам и ругались над последними, не верили в таинство причащения, отрицали троичность Божества… Некоторые из жидовствующих шли еще дальше, отказываясь признавать бессмертие человеческой души, к чему призывает промысел Бессмертия… Вспомни, государь, как на новгородской иконе нежно и трепетно держит Христос душу усопшей Богородицы – а ее, и любая другая человеческая душа бессмертна… Ибо Бог создал человека по своему образцу и подобию…
– Благодарю, владыка…
– Не за что, государь…
Иван хотел рассказать митрополиту о Юрии Глинском, его рассказах о пытках «волхвов», кропящих сердечным настоем московские дома и церкви, которые могут иметь иудейские корни, крымского или литовского происхождения, об огненном подарке зажигальщиков к его царскому венчанию и бракосочетанию, аналогичным подаркам иудейским от хана Менгли-Гирея. Но взглянув в усталые глаза Макария, в которых светились доброта и ласка, несмотря на боль и страдание, смолчал и с вызовом судьбе царской бросил на прощанье:
– Спасибо, владыка, за уроки Успения – бессмертия души человеческой… Правда, честно признаюсь, всей душой к исправлению тянусь… Царица мне опора в исправлении… Ради бессмертия грешной души царя православного… Жизнь человека коротка, да погудка долга… Отвяжись, худая жизнь, привяжись, хорошая… А совет твой, владыка, вовек не забуду – царство без грозы, что конь без узды…
Четыре дня бояре вели розыск виновников поджога, поджигателей церквей и домов московских. В воскресный день 26 июня 1547 года, когда волнения в Москве достигли своего апогея, в Кремле на площади около Успенского собора собралось стихийное вече. Для объяснения с бушующей толпой от боярской розыскной комиссии послали Шуйского-Скопина, Челяднина-Федорова, Темкина, а также Григория Захарьина-Романова.
Те не нашли ничего лучшего, как стали с дальним расчетом, высокомерно спрашивать у возбужденного народа перед храмом успенья:
– Вы знаете, кто поджигал Москву?
И вдруг множество голосов в толпе дружно закричали:
– …Глинские… Глинские…
– …Мать их, княгиня Анна Глинская с детьми своими волховала…
– …Княгиня Анна вынимала из мертвых сердца человеческие, клала в воду, да той водой, ездя по Москве, кропила все улицы…
– …И все Глинские, и слуги их кропили сердечной водой московские дома и церкви…
– …От того волшебства да кропления Глинских вся Москва деревянная и выгорела…
– …Вон он, князь Глинский стоит, зажигальник гнусный, лыбится злодей и в ус не дует…
И вдруг, как по мановению волшебной палочки, все взоры толпы обратились на обескураженного князя Юрия Васильевич Глинского, стоящего с низко опущенной головой на кремлевской площади в кругу бояр. Все вокруг него расступились, и ему ничего не оставалось делать, как попытаться уйти с площади…
Глинский попытался протиснуться сквозь толпу, но не тут-то было. Путь ему загородили здоровенные мужики.
– Куда?!.. Держи ответ, зажигальщик…
Боярин, бросив попытки продраться, стараяст соблюсти приличие, засеменил в сторону храма Успенья. Кто-то из толпы дерзко выкрикнул:
– Да он, в храме Успенья укрыться хочет…
– И ведь спрячется там под охраной Пречистой Богородицы – и не подступишься к нему…
– Чего делать-то?.. Уйдет…
Но, поскольку никто из толпы его не преследовал, Юрий Глинский, воспользовавшись всеобщим замешательством, поспешно скрылся за дверьми Успенского собора, где в это время шло богослужение…
За всем этим наблюдал из своего окна царь Иван с бешено колотящимся сердцем. «Ведь не посмеют же осквернить храм Успенья, дом Бога, Богородицы… Не было еще такого в Москве, чтобы за боярином, ближайшим родственником великого князя, государя чернь в храм – дом Господа и Богородицы – врывалась, чтобы насильничать, убивать… – теснились мысли в голове Ивана. – …Наоборот, кто неправдой, ересью живет, того Бог убьет… А вдруг Бог у насильников и убийц убил стыд и совесть, и им все нипочем?.. Вдруг несчастному Юрию даже в храме Успения, под защитой Господа и Богородицы несдобровать?… Вдруг даже чудотворный Владимирский образ не спасет его?..»
У Ивана немного отлегло на сердце, когда он увидел замешательство притихшей растерянной толпы перед закрытыми дверьми храма, за которыми скрылся дядюшка Юрий…
