Он уже не мог отделаться прощением черни, жаждущей крови «всех Глинских», в том числе и, глядишь его – Ивановой, царской, Ивановой. Как никак все же он был венчанный на царство Третьего Рима владыкой Макарием русский царь, исполнитель Воли Небесной, в руках его, как и у Николы Можайского был разящий символический меч в защиту веры православной, Руси Святой… А вера и святость православной церкви была попрана в доме Пречистой Богородицы, храме Успенья – душа бессмертная испоганена безумными святотатцами в ритуальном убийстве – как иудейским подарком на царское венчание и бракосочетание с русской царицей…
И дал русский православный царь волю своему царскому гневу. Гневу праведному и святому, от которого все его царство, всю его жизнь в беспамятстве от лютого животного страха будут пребывать его бояре. Гневу, за который все его царство и всю его жизнь, будут мстить враждебные Руси силы, сжегшие Москву и устроившее ритуальное убийство в немыслимом святотатстве в сердце Православия, в Успенском Кремлевском соборе…
Царь в свои неполных 17 лет дал вырваться своей ярости: велел стрелять в толпк на поражение, вязать и схватить главных застрельщиков черни… И обрадованные стрельцы радостно палили в народ, погнали прочь от Воробьева чернь, догоняли и вязали упавших и обессиленных…
Царь велел казнить зачинщиков мгновенной смуты, направивших обезумевшую толпу выместить народное горе «на всех Глинских» – но не торопился отдавать решающий приказ на казнь… Вмиг все успокоилось – кому надо, повинились и покаялись переел царем и Господом с Пречистой Богородицей… К тому же выяснилось, что слишком нарочито слухи о подходе крымчаков оказались ложными. Куда-то исчезли громкоголосые святотатцы на соборной площади, под сурдинку об окроплении сердечной водой московских улиц буквально затолкавшие чернь в храм Успенья для ритуального убийства несчастного боярина Глинского. Чернь усмирена, бунт стих. «Глинских» в Москве уже не искали. Скоро будут искать на пару беглецов-лихоимцев, конюшего Михаила Глинского с наместником псковским Пронским, отъехавшим в сторону литовской границе.
Царь грозы Иван, еще не названный повсеместно Иваном Грозным, показал, кто «царит» в Третьем Риме… Возможно, тогда задумает народ московский в изумлении перед праведной яростью юного Ивана наречь царя Грозным… Но это уже будет после скорого покаяния и исправления царя-государя, когда крестясь и прося прощения у кающегося царя виновные сами будут просить у него наказания – вплоть до плахи и новой крови…
Царь Иван, обуздав мятежную чернь, явившуюся шумною наглою толпою на Воробьево, сразу же засобирался в Николин город Можайск, чтобы отслужить знатный молебен у чудотворной иконы Николы Можайского – спасителя православного царя. Первым делом перед поездкой изъявил попечительство о московских погорельцах – распорядился принять меры, чтобы никто из них не остался без крова и хлеба. А вторым делом велел верных ему дьяков и советников доложить о ходе розыска с «зажигальниками московских улиц» через голову главных думских бояр Шуйского-Скопина и Челяднина-Федорова, подстрекателей черни, лелеявших надежду через свержение Глинских овладеть царем и стать первыми властителями-временщиками.
Доверенные советники обрисовали царю истинную ситуацию в сожженной столице: боярская комиссия решилась на самые свирепые меры против схваченных подозреваемых «зажигальников», всех жестоко пытали, некоторые, чтобы избежать дальнейших пыток бесчеловечных, оговаривали себя и соседей, многих казнили лютой казнью – сажали на кол и даже в огонь метали…
– И что теперь все шито-крыто?.. Все концы в воду?.. – усмехнулся царь. – Никаких серьезных улик и никаких претензий?..
Ему ответили, что быстрыми казнями действительно кто-то из бояр – в силу неизвестных никому причин – хотел замести следы истинных виновников пожара, да только в городской темнице содержатся какие-то темные людишки. Есть среди них и горожане, но есть и такие по виду явно не горожане, к тому же и без православных крестов, на которых коренные москвичи указывают как на настоящих зажигальников…
– Кто такие?..
Один дьяк ответил тихо царю:
– Двух зажигальников, что вертелись у церкви Воздвижения за день до пожара, признал юродивый Василий… Только признав, упал в падучей… Приступ у него сейчас сердечный, при смерти…
– Жалко Василия Блаженного… После Можайска, как приеду, сразу же навещу его с царицей… Так и не признались… Знаю, как у нас на Руси умеют пытать – у татар научились… – задумчиво во мрачных тревожных предчувствиях промолвил царь. – Пытали и ничего не дознались… Кол и пламя не испугало – откуда такие взялись по нашк душу?..
