– Даже под пытками не признались… Не оговорили себя, как большинство казненных, посаженных на кол и в пламя брошенных… Держатся вызывающе – ничего и никого не боятся… Только намекнули, что доказать их вину надобно – не верить же на слово сумасшедшему нагоходцу Василию… И еще молвили, что у них покровители высокие есть и в Москве и за границей – вызволят не мытьем, так катаньем их из темницы… – ответил царю другой советник.
– Вот как?.. Интересно… Даже под пытками не признаются… Даже царя православного не боятся… Видать, действительно, на высоких защитников надеются… Ну что ж, ждите, надейтесь, голуби, когда ваши покровители объявятся… Только впереди ваших спасителей сам лично вас буду допрашивать… Допытаюсь до корней, откуда вы и по чьей воле Москву зажигали… – Иван задумался на миг и распорядился охранять их, как зеницу ока, до его приезда из Можайска.
Пока Иван размышлял, пощадить или наказать застрельщиков мятежа Шуйского-Скопина и Челяднина-Федорова и как относиться после всего случившегося оказавшегося рядом с ними на соборной площади дяде царицы Анастасии, Григорию Захарьину-Романову, ему доложили, что к нему явился удивительный муж, иерей Благовещенского собора Сильвестр. Якобы по рекомендации и по поручению государева духовника Федора Бармина, протопопа того же кремлевского собора… Просится к царю для особо важного разговора в интересах государства Московского…
– Пропустить… – распорядился государь, не догадываясь, что впускает в свое сердце вечный страх и ужас…
Иван знал, что пришедший из Новгорода вместе с владыкой Макарием на интронизацию митрополита Иоасафа священник Сильвестр, сам новгородец, получил место иерея в Благовещенском соборе благодаря покровительству владыки, сработавшимся с ним еще на епископской кафедре Святой Софии. Благовещанский собор был семейным храмом царской семьи, отсюда был и духовник Ивана с детских лет, Федор Бармин, который также был близок с Сильвестром. Неудивительно, что скромный благовещенский священник, «последняя нищета, грешный, неключимый, непотребный раб Сильвестришко», как тот скромно именовал себя в кругу многих сребролюбивых отцов церкви, давно сумел обратить на себя внимание государя своим бескорыстием и благодатью священства. Даже митрополит Макарий и духовник Федор выделяли Сильвестра среди всех священников, говоря Ивану, мол, если никого и никогда не просящий иерей просит нижайше, то в его просьбе нельзя отказать и государю…
И действительно Иван всегда помнил стародавнюю просьбу Сильвестра, еще во время правления Ивана Бельского, перед ним, государем, всего одну – отпустить из заключения двоюродного брата государя, малолетнего князя Владимира Старицкого вместе с несчастной матушкой Ефросиньей. Главным из епископов, ответственным за интронизацию Троицкого игумена Иоасафа на митрополичье после низложения митрополита Даниила Шуйскими, был владыка Макарий. И именно тогда Иван обратил внимание на ближнего священника владыки Макария, Сильвестра, худого, постного, с фанатически горящими глазами. И еще более удивился вскоре Иван, что за опальных двоюродного брата с матерью первым печалился ни митрополит Иоасаф, ни епископ Макарий, а именно безвестный, нижайшего церковного чина священник Сильвестр. Почему же Иван так стремительно отреагировал на ходатайство простого священника Сильвестра об освобождении Андрея Старицкого с Ефросиньей Хованской-Старицкой, удивившего даже видавшего виды, недавно такого же опального Ивана Бельского?.. Сыграла какая-то непонятная сила «благодати священства» затрапезного фанатичного иерея, не стремящегося к церковным чинам, но посвятившего себя служению только одному Богу – это во первых… А во вторых, новгородец Сильвестр, ни на что не претендуя, был приближенным самого владыки Макария… Больше просьб и ходатайств от иерея Благовещенского собора не было – правы были владыка Макарий и протопоп Федор Бармин… И царь-государь догадался, что и сюда в Воробьево, сразу же после расправы с мятежниками, иерей Сильвестр пришел не просить… Но требовать от царя-государя покаяния!.. Такого не могли себе позволить ни старый митрополит Иоасаф, ни новый – Макарий… А фанатик Сильвестр мог…
Перед приходом иерея Иван неожиданно для себя на какое-то мгновенье погрузился в мысли о таинстве благодати священства, везде, где требуется богослужебная молитва. Даже самый простой священник является носителем и свершителем шести таинств церкви – крещения, миропомазания, евхаристии, покаяния, брака и елеосвящения для всех своих прихожан. Но Сильвестр шел к царю не для того, чтобы свершать эти таинства, он шел сюда учить царя-государя, как учитель жизни и устрашитель грешниников для свершения седьмого главнейшего таинства – покаяния… Это Иван понял, когда к нему медленно приближался иерей Благовещенский Сильвестр, с высоко поднятым угрожающим перстом, с фанатичным отрешенным от всего мирского суровым лицом, строгим взглядом пророка, еще ничего не вещающего, но собирающегося вещать царю о суде и наказании Божьем…
