Иван вспомнил, что в Ветхом Завете ритуал покаяния сначала состоял во внешних очистительных обрядах, посте. Но позже пророки возвысили понятие об истинном покаянии и требовали, кроме внешних очищений и жертв, еще принесения сердца, сокрушенного и смиренного, в руки Богу и разительной перемены жизни к лучшему. К тому же Евангелие понимает покаяние не просто как слезное раскаяние в дурном греховном, но и как возрождение, полное изменение человеческого существа…
В голове Ивана стремительно теснились мысли, одна за одной, о сути и форме покаяния:
«К чему же, жалкий и ничтожный раб божий Сильвестришко, как он сам себя называет, призовет меня, царя русского, – к тайному или публичному покаянию? Уже во времена апостольские обозначились два вида покаяния: тайного, перед священником, и открытого, публичного, перед всем обществом церковным. Позже покаяние было подробно регламентировано для так называемых падших, то есть отрекшихся от Христа во время гонений, но после снова возвращавшихся в церковь. Для них определено было несколько степеней покаяния: плачущих, слушающих, припадающих и предстоящих, или вместе стоящих. «Плачущие», стоя на коленях во внешнем притворе церкви, просили входящих в храм помолиться о них и ходатайствовать о скорейшем принятии в церковь. «Слушающие» стояли во внутреннем притворе храма, впереди оглашенных, и вместе с ними удалялись из храма. «Припадающие» стояли в самом храме, при входе, перед вдовицами и старцами; по выходе «слушающих» они «припадали» ниц, исповедовали грех свой и затем удалялись из храма. «Предстоящие» занимали в церкви место слева впереди и отличались от верных только тем, что не могли ни делать приношений в церковь, ни причащаться святых таин… А ведь есть еще публичное покаяние грешного царя… Был царь равен по власти самому высшему Богу, и вдруг с приходом попа-фанатика иллюзия всемогущества рассыпалась, как карточный домик… И даже царь-государь, могущественный властитель, равный Богу, бессилен перед пожаром, святотатством в храме Успения, перед природной стихией бунта черни только потому, что царь греховен и порочен, по сути… И впереди маячит публичное покаяние перед той же чернью, когда царь оказался низверженным на дно черной бездонной пропасти, по мановению руки пришедшего новгородца-иерея… И в страхе, и унижении, трясущимся перед слезным покаянием, я предстану и перед исповедующим священником, и перед толпой черни в публичном покаянии… Как он душой моей овладел, почему?.. А ведь потому, что страшно стыдно, совестно признаться всем, от царицы Анастасии до последнего простолюдина из черни в содомских грехах царя… Стыдно, безумно стыдно… Ибо нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать, что я сделал дурного и греховного по грехам юности моей… Неужто, запугав меня детскими страшилами со слов Андрея Курбского – якобы ради моего исправления – призовет меня ничтожнейший из ничтожных раб божий Сильвестришко к публичному покаянию царя за все грехи, начиная с содомского?..»
Словно прочитав его мысли, Сильвестр, взял в свои руки у Ивана Священное Писание и сам заговорил о публичном покаянии:
– …Знаю, что тебя мучит… Сразу же после слезного покаяния передо мной, ничтожнейшим предаться публичному покаянию перед своим народом… А народ ужаснется – кому нужен такой царь-содомит, пусть и венчанный на царство и с царицей невинной в царском браке состоящий… Царя публично каяться не обязывают, он сам такую меру для очищения души своей грешной с подданными своими, не менее грешными, выбирает… Я тебя не призываю говорить о грехах своей юности, об излишних игрищах «в покойника с саваном», о насилиях над девицами и содомии… Об этом буду только я, раб ничтожный Сильвестришко, знать, твою совесть разбередивший, душу твою на поруки взявший перед Господом… Но, клянусь Богом, никогда ни я, ни Курбский, не попрекнем тебя этим – потому даже в публичном покаянии тебе не обязательно каяться в грехах своей юности, тем более, твоих подданных это не интересует – им нужно другое, что перед ними, большими грешниками, их властитель, их царь православный кается, беря их души на исправление… Как я твою душу беру, обязуясь совесть твою стеречь… Так что не бойся покаяния вообще – ни передо мной, слезного, ни публичного, раз я слвесть твою стерегу…
Иван, пленяясь образом каящегося царя, грешного, но благодетельного для подданных, кивнул головой, что согласен на слезное покаяние перед Сильвестром и даже на скорое публичное, раз тот совесть его государеву стеречь обязуется…
После бурного очистительного покаяния в своих грехах – в слезах и рыданиях – Ивана, Сильвестр тихо произнес:
