Некоторые поляки отправлялись в Сибирь добровольно. Российская империя была огромной – в период своего расцвета она охватывала четырнадцать часовых поясов – и предлагала своим подданным разнообразные возможности. В годы бума 1880-х и 1890-х годов тысячи прибалтов, поляков и немцев находили работу в быстро индустриализирующейся Российской империи. Польские родители художника-модерниста Казимира Малевича поселились на юге Украины, чтобы управлять плантацией сахарной свеклы. Отец Чеслава Милоша, происходивший из обедневшей литовской дворянской семьи, нашел работу на строительстве железных дорог по всей Российской империи. Он повсюду возил с собой жену и сына – от Риги до Семипалатинска.
Тем не менее не все жители бывших польских земель были одинаково свободны в передвижении по империи. Евреи, в частности, были строго ограничены в том, где им разрешалось селиться и работать. В большинстве случаев их опыт пребывания в Российской империи начался с разделов Польши и Литвы. До конца XVIII века в России проживало очень мало евреев, и даже антиеврейские предрассудки были редкостью. Но на территориях, которые она приобрела у Польши и Литвы, евреи составляли значительное меньшинство населения – во многих местах до двадцати процентов. Более того, евреи доминировали в коммерческой и общественной жизни многих небольших городов и торговых поселков, особенно в восточной части бывшего содружества. Формируясь в группы, они были предприимчивы, активны и жаждали коммерческих возможностей. Таким образом, они представляли очевидную угрозу для городских купцов и ремесленников из России, чьи должности часто передавались по наследству и защищались от конкуренции цеховым и государственным законодательством.
Решением в этом затруднительном положении Российская империя посчитала локализацию евреев. Им было запрещено селиться за пределами провинций, которые ранее принадлежали Речи Посполитой. Та к появилась знаменитая черта оседлости. Когда в 1791 году ее учредила Екатерина Великая, приказ просто подтвердил классический статус-кво: евреям предписывалось оставаться там, где они были, ни шагу за пределы. Однако со временем черта оседлости превратилась в скороварку. Из гигантской резервации, бедной, перенаселенной и далекой от центров торговли или культуры, люди начали бежать – в Америку, в Палестину или Москву. Именно это гетто стало также инкубатором всех основных течений еврейского политического и социального радикализма.
Евреи стали ощущать черту оседлости как клетку, препятствующую их устремлениям; для самой Российской империи она также создавала проблемы. Например, в первую очередь проблематично было идентифицировать и отслеживать евреев – они зачастую жили без фамилий, поскольку, по понятным причинам, с опаской относились к государственным чиновникам, таким как переписчики населения и налоговые инспекторы. Как и Османская империя до этого, Россия должна была научиться имперскому взгляду на ситуацию. Столкнувшись со своими новоприобретенными евреями, государство подсчитывало и классифицировало новое население, давало жителям имена – часто не существовавшие до этого. Действительно, значительная часть современных еврейских фамилий – включая мою – существует только с этого великого момента подведения итогов в начале XIX века.
Проведение переписи – неоднозначное мероприятие. Для большинства людей оно носило принудительный характер. Быть подсчитанным означало включение в обширную систему наблюдения, регулирования и налогообложения. Но со временем значение этих великих имперских реестров изменилось. Сегодня переписи часто являются единственным сохранившимся свидетельством о людях, живших в трех великих империях Восточной Европы. С годами я полюбил эти удручающе сухие документы, составленные без учета характера или индивидуальности людей, чьи жизни они описывали. Впервые я познакомился с ними, пытаясь проследить генеалогию моей семьи вплоть до XIX века. Начав консультировать других людей в области генеалогии, я узнал несравнимо больше.
На протяжении многих лет я прослеживал судьбы чешских пастухов, белорусских сапожников, далматинских моряков, литовских лавочников, румынских врачей и венгерских виноделов. Документы, которые они оставили после себя, прозаичны, но увлекательны. Меня завораживают даже их физические данные. Я научился получать удовольствие от просмотра записей переписи населения Австро-Венгрии, составленных в двадцать четыре аккуратных столбца, в которых указаны возраст, профессия, вероисповедание и основное имущество испытуемых, вплоть до каждого петуха и теленка. Я также получал тихое удовольствие, просматривая длинные, повторяющиеся заявления российских нотариусов, написанные кириллической скорописью, от которой болят глаза, в которых еврейские домовладельцы представляют своих новорожденных детей и приводят различные оправдания тому, что не явились к ним раньше.
