– Ну, конечно, если бы у меня батя заводом рулил, мне б тоже пятерки ставили, – выразила однажды общее мнение Олеся Пушкова.
А что, Лиза ведь и вправду порой на уроках тупила. На информатике, к примеру. На физике. Особенно если новая тема. Особенно если кастинг накануне поздно вечером закончился.
Никто ж не видел, как она потом полночи зубрила. Никто ж не знал, насколько придирчиво учитель физики ее гонял, прежде чем выставить в журнал пятерку на пересдаче.
А папа… Папа в гимназию ни разу и не заходил и уж тем более не состоял в попечительском совете, что бы там одноклассники себе ни нафантазировали.
Лиза лезла из кожи вон исключительно ради мамы. Чтобы не расстраивать. Чтобы не разочаровывать. Чтобы… чтобы заслужить любовь?
А потом грянула химия. Да, именно грянула – как Армагеддон. Непостижимая, устрашающая, безжалостная. И оказалось: зубри не зубри, а до пятерки не дотянуться, не допрыгнуть.
Да, физика тоже давалась Лизе непросто, но этот предмет она, по крайней мере, могла хоть как-то увязать с реальной жизнью. Прикладные задачи, примеры из учебника помогали понять теорию, разобраться в безликих формулах. Химия же была наполнена штуками, которые никак не удавалось вообразить. Все эти реакции и кислотные остатки казались Лизе ртутными шариками – сколько ни собирай на лист бумаги, ползая по полу, а часть из них все равно улизнет, закатится в щель, скроется.
К концу восьмого класса Лиза чувствовала себя утопающей, – будто она бестолково бьет руками по воде, судорожно хватает ртом воздух, изо всех сил толкает себя вверх, но все равно идет ко дну. «Выплыть» удалось только на четверку. Четверку, которая все-таки исковеркала ровненький столбик пузатых пятерок в конце дневника. А еще разрушила мамину жизнь. Ну, во всяком случае, Лиза так поняла то, что сказала мама.
– Я думала, ты осознаешь, как мне трудно растить тебя одной. Была уверена, что видишь: я из последних сил бьюсь, чтобы дать тебе максимум. Считала: могу на тебя рассчитывать, могу доверять. А оказывается, тебе на меня плевать. Ты не находишь нужным стараться. Я не знаю, как мне теперь с этим открытием жить.
Слово «предательство» произнесено не было, но оно стояло у Лизы перед глазами. Слово довлело над ней, как надпись Hollywoodland над калифорнийскими холмами. Огромные, громоздкие, тяжелые буквы. Каждая – как камень на шее.
С тянущими ко дну буквами выплывать стало еще труднее.
Лиза старалась. Конечно, старалась. Была готова на что угодно, чтобы больше не видеть печать всепоглощающей тоски на мамином лице. Только собственные попытки почему-то казались Лизе настолько жалкими, что иногда думалось: «Раз я такая никчемная, может, не стоит и бороться. Все равно ничего не получится. Ясно же». Такие мысли, словно липкая паутина, обездвиживали, парализовали, лишали энергии.
А потом у Лизы появилась Кирка. Нет, она не была гением химии, который простыми словами объяснил бы суть сложных процессов. Она не сумела бы показать на пальцах сущность реакции замещения лигандов или поликонденсации. Да что там говорить, у Кирки по химии в каждой четверти стабильно выходила тройка.
Зато она в избытке генерировала энергию. Киркиной энергии хватало не только ей самой, но и тем, кому довелось попасть на орбиту ее жизни.
– Не усложняй, не парься! – учила она Лизу.
И (о чудо!) многое вдруг и вправду увиделось более простым, чем раньше. Не таким пугающим. Не таким запутанным. Не таким неподъемным. К примеру, Лиза отважилась попросить отца втайне от мамы оплатить ей онлайн-репетитора по химии.
Нет. Мама бы, конечно, тоже не отказала и денег бы дала. Но ведь пришлось бы признаться, что Лиза не справляется. Не вывозит. Не понимает. Вдруг бы мама окончательно в ней разочаровалась?
В общем, до Египта было подать рукой. Оставалось чуть-чуть поднажать. Совершить финальный рывок. Сосредоточиться, сконцентрироваться и совершить.
Сконцентрироваться мешали звонки. Анонимные. Назойливые. Дневные и ночные. Грубый мужской голос требовал удалить ролик про модельную школу и выпустить опровержение. Требовал, угрожал, сыпал оскорблениями.
Кирке голос звонил тоже.
– Пусть себе бесятся, нам-то что, – говорила Кира. – Что они могут сделать? Пфф…
Он все так же ласково шепчет. Словно добрый дедушка, заговаривающий внучкину боль. «Ну-ну, шалунья моя. Ша! Не из-за чего быть безутешной. Пошли шоколадку кушать да шутки шутить, кошечка моя шустрая, мышка-шелковистая-шкурка».
Про дедушку Лере пришло в голову не сейчас. Не прямо здесь, за кустом можжевельника. Она эту присказку еще в младшей школе сочинила – в художке, на занятиях по графике.
Ну, правда же, похоже: карандаш шуршит по бумаге, будто бормочет что-то. Умиротворяюще, нежно, по-доброму. Леру этот звук успокаивал. Расслаблял. Спасал от стресса.
А стресс она пережила жуткий. До звона в ушах. До головокружения.
Хотя сначала казалось: ничего не предвещает…
