«Одному этих из мальчиков-воинов[172] оторвало руку; когда его принесли на перевязочное место и начали отрезать обрывки мяса, он немого сморщился, но на вопрос доктора: “Что, очень больно?” – ответил сквозь слезы: “нет, это за царя”».
Петропавловским краеведам без особого труда удалось установить имя раненого мальчика-кантониста, еще один был убит в бою. Речь идет о десятилетнем Матвее Хромовском, потерявшем одну руку и раненном в другую.
«По случаю малочисленности Петропавловского гарнизона Завойко был вынужден употреблять на должности кокорщиков[173] кантонистов с десятилетнего возраста. Из числа этих кантонистов один был убит, а у другого, по имени Матвея Хромовского, одну руку оторвало, а другую ранило. Были ранены и некоторые другие кантонисты.
Кантонист Хромовский с удивительной твердостью духа переносил операцию, состоявшую в отнятии правой руки у плеча и мизинца левой руки. Во время тяжелой операции он, как свидетельствует Завойко, молчал и даже не стонал. Все дети-кокорщики исполняли свои обязанности во время сражения с превосходною расторопностию и были так веселы, что нередко по окончании сражений, тотчас после боя, начинали спускать кораблики. Завойко просил Муравьева довести о таком мужестве мальчиков до сведения Государя и для сохранения в памяти защитников Петропавловска подвигов детей исходатайствовать у Государя какое-нибудь пособие Хромовскому. Десятилетним еще ребенком Хромовский сослужил службу Царю, остался калекой и не мог не только снискать себе пропитание своими трудами, но даже не мог обходиться без посторонней помощи», – писал позже на основе архивных данных дореволюционный камчатский чиновник и краевед Антон Сильницкий.
Командовавший батареей князь Дмитрий Максутов, по мнению одних, искал смерти, по словам других – считал себя заговоренным от неприятельских снарядов и пуль. Укрыв гарнизон за бруствером, он постоянно переходил от орудия к орудию, представляя собой отличную мишень. Впрочем, не только он.
«Во время перестрелки надо было удивляться хладнокровию русского часового: осыпаемый ядрами, он не переставал ходить твердо и мерно на своем посту», – вспоминал офицер с французской эскадры.
Батарея № 2 держалась около шести часов, «…стреляла с расстановками[174], но метко, не тратя даром пороха, которого было очень мало; все усилия трех фрегатов и парохода заставить замолчать батарею остались тщетными», – писал Завойко.
Добавим, что «Кошечной» пришлось бы гораздо тяжелее, если бы не мичман Фесун, доставивший на катере с «Авроры» на батарею порох. Несложно представить себе, что ожидало бы самого мичмана, его шлюпку и порох в случае прямого попадания неприятельской бомбы или ядра.
Депуант, решивший, что силы русских отвлечены на наиболее опасные участки, дал приказ о высадке нового десанта – на этот раз у батареи № 3, куда были направлены фрегат L’Euridice и бриг Oblligado. Десант должен был зайти в тыл гарнизону со стороны суши.
