«Вечер 23-го августа был прекрасен – такой, какой редко бывает на Камчатке. Офицеры провели его в разговорах об Отечестве, в воспоминаниях о далеком Петербурге, о родных, о близких. Стрелковые партии чистили ружья и учились драться на штыках; все же вообще были спокойны, что, видя эти веселые физиономии этих видных, полных здоровья и силы людей, было трудно было верить, что многие из них готовятся завтра на смерть, трудно было верить, что многие, многие проводят свой последний вечер», – писал Николай Фесун.
Думали о бое и на союзных кораблях. И снова слово французскому офицеру, участнику событий:
«Военный корабль накануне битвы имеет свою характеристическую физиономию, которая удивит только того, кто знает матроса только по его грубой наружности, а не по духу, оживляющему эту преданную натуру. Не забудем, с каким жаром экипажи приняли известие о высадке, не рассчитывая ничего, лишь бы стать лицом к лицу с врагом. Вечером, по окончании приготовительных работ, матросы сгруппировались на палубе, и долго, долго слышались трогательные поручения на случай смерти, простые и наивные завещания, передаваемые с религиозною точностью. Помню, как один молодой юнга, быв на вахте, в полночь, пользуясь остальными часами, писал письмо при слабом свете фонаря. Бедное дитя было одною из первых жертв следующего дня. Матрос думает не об одном отечестве, но и о семье, которой он единственная подпора и которая рассчитывает на его бедное жалованье. Не один уснул в этот вечер с мечтой о бедной бретонской хижине на пустынном берегу или о деревне под лазоревым небом Прованса».
<p>24 августа – «Петропавловское чудо»</p>В четыре часа утра 24 августа с берега заметили интенсивноедвижение на неприятельских судах. Скоро стало ясно, что готовятся десантные боты, барказы и шлюпки. Повод для беспокойства, как оказалось вскоре, был серьезным – Virago еще в половине шестого утра, имея с одного борта President, а с другого – La Forte, направился к перешейку Лаперуза.
Получив ранним утром донесение о движении союзных кораблей, Завойко приказал бить тревогу, обошел батареи и приказал командиру «Авроры» Изылметьеву подготовить три отряда вооруженных матросов в качестве подвижного резерва. Губернатор позже отмечал в рапорте:
«По первому удару тревоги вся команда была на фрегате, больные оставили госпиталь, и дух людей был вообще таков, что на одобрение мое, сказанное перед сражением 24 августа, я получил единодушный ответ: “Умрем, а не сдадимся!”»
Стояла прекрасная погода – было безоблачно, поднимался легкий бриз. Это позволило L’Euridice и Obligado поднять паруса и двигаться самостоятельно. Дольше других на якоре оставался Pique[194], поднимая, впрочем, какие-то сигналы. Как потом выяснилось, с флагманского британского фрегата свезли в десант почти весь экипаж, поэтому работать с парусами быстро оставшимся на борту фрегата матросам было крайне затруднительно.
Поскольку вначале было непонятно, где именно неприятельский десант будет свезен на берег, то 1-я стрелковая партия заняла полицию между батареей № 2 и батареей № 4.
Фрегат Pique в море
К шести часам утра Virago поставил фрегат La Forte напротив батареи № 3, а фрегат President – к батарее № 7. Сам пароход встал на якорь в некотором отдалении.
