Он немного подождал, стараясь удержаться на грани, поглаживая дрожащую спину, и,
не в силах больше сдерживаться, плавно толкнулся.
Петю снова будто обожгло, мучительно растягивая, и он зажмурился. Но с каждым
толчком почему-то становилось легче. Боль, казавшаяся невыносимой, притупилась, а потом
и вовсе исчезла. Из первых ощущений осталось только странное незнакомое чувство
наполненности, на удивление приятное. Петя выгнулся, прислушиваясь к себе. Каждый
толчок дразнящие проезжался внутри. Тягучее, томное возбуждение охватывало всё
сильнее.Тело горело. Хотелось еще.
И в обжигающем бредовом угаре Петя мог думать только о том, чтобы движения эти не
прекращались, чтобы Кирилл также натягивал его, крепко удерживая за бёдра. Он чуть не
закричал, когда почувствовал на своём члене по-хозяйски уверенную руку Костровского, тот
сильно и одновременно нежно начал скользить по всей длине, каким-то образом попадая в
такт движениям бёдер и делая так хорошо, что Петя и сам себе не смог бы лучше. Ощущения
словно наслоились друг на друга, усиливаясь, тело само начало подаваться навстречу, и
вскоре его уже крутило и жгло в этом тайфуне, пробивая по позвоночнику искрами.
Напряжение достигло своего пика. Он, уже совсем ничего не соображая, глухо
постанывал в кулак, стараясь другой рукой удержаться за край стола, и яростно двигался
навстречу уже несдержанным, сильным толчкам. Частое громкое дыхание, звуки шлепков
тела о тело, Петины полузадушенные стоны наполняли кабинет, но даже мысли не было, что
кто-то может их случайно услышать, проходя по коридору. Из Пети словно вытрахали все
опасения и мысли, и осталось только жгучее, напряженное, пронзающее до кончиков
пальцев возбуждение. Вновь появившаяся боль утонула в диком, безумном удовольствии,
сплетаясь в невыносимую вспышку, затопившую его жаром. Он судорожно выгнулся,
застонал, сжимаясь и кончая Костровскому в руку, смутно чувствуя содрогания рухнувшего
на него тяжелого тела.
Потом расслабленный, он бессознательно отвечал на поцелуи, слушал, млея, какой он
необыкновенный и классный, вяло одевался, глядя, как приводит себя в порядок Кирилл,
опять целовался, заводясь по новой... А после этого Кирилл его вёз куда-то, и Петя готов был
ехать так долго-долго, всегда.
Приехали они, как выяснилось, к Малахову домой, и там влезли под душ, намыливая
друг друга и целуясь. Как-то, не прекращая целоваться, добрались до постели; возбуждение
сводило с ума.
Он словно очнулся, лежа грудью на простыне в невероятно открытой позе, которую
принял, подчиняясь уверенным сильным рукам, — прогнувшись, высоко подняв зад, пытаясь
удержаться на разъезжающихся коленях. Кирилл зачем-то гладил его пальцами и растягивал,
и в какой-то момент это стало очень болезненно, Петя даже испугался, но терпел, и наконец,
Кирилл, подхватив его под бедра, аккуратно вставил. Странно, несмотря на растягивание,
наверное, из-за того, что по-свежему, снова обожгло резкой саднящей болью, но она
улетучилась ещё быстрее, чем в самый первый раз. Тело, легкое, словно пушинка, не
принадлежащее больше Пете, покрытое испариной, с каждым глубоким проникновением
наполняла сладость, томная и выкручивающая по нарастающей, и он, совершенно одурев, не
помня себя, кричал «да» в подушку на каждый толчок... Кирилл с силой провёл рукой по
истекающему каплями члену, Петя, запрокинув голову, прогнулся ещё больше и забился,
кончая, а Кирилл быстро перевернул его на спину, сорвал презерватив и сунул
подрагивающий член ему в рот, придерживая под шею и затылок, и Петя, низко застонав,
сомкнул губы, глубоко вбирая в себя, с наслаждением, от которого словно зарождалась
вторая волна внизу живота, глотая, ловил на языке терпкий приятный вкус...
Время словно остановилось, они, наверное, заснули, и сколько Петя пролежал в
отключке — непонятно, но от поцелуев, подчиняющих, вытягивающих душу, спиралью
нарастало возбуждение, и он словно вынырнул на поверхность в крепкие уверенные объятия.
Потом Кирилл медленно и глубоко двигался в нём, их пальцы были сплетены как в кино,
Кирилл прижимал его руки, не давая прикоснуться к себе, хотя этого ужасно хотелось,
просто невыносимо... И глядя в самое прекрасное в мире лицо, в шальные от страсти,
совершенно чёрные глаза, Петя принимал его, обвивая ногами влажные бока, тонул в запахе
Кирилла и нарастающем безумии... Совсем одуревший, мокрый с ног до головы, он издавал
время от времени глухие животные стоны, которые Кирилл сцеловывал нежно, едва касаясь.
И когда он толкнулся внутрь особенно резко, под каким-то новым углом, то хватило всего
лишь пары таких движений, чтобы Петя, онемев, задергался, выгибаясь на лопатках, теряясь
в сумасшедших, совершенно новых и одновременно таких знакомых, но словно усиленных
