На мгновение свет комнаты поплыл вокруг меня, как медленно текущая вода. Я знала Корделию насквозь, как знают тирана, которого давно боятся; и сейчас это полное знание сказало мне, что даже если бы в ее руке было не сахарное печенье, а великое сокровище, она отдала бы его мне. Я не смутилась. Я просто изумлялась тихой, чопорной силе ее желания отдать мне все и вся, что могло доставить мне удовольствие. Моя память не была стерта. Напротив, когда я улыбнулась ей и покачала головой, потому что не могла говорить, перед глазами у меня промелькнуло яркое, нисколько не сгладившееся воспоминание о долгих годах, когда она была нашей безжалостной мучительницей, нашим постоянным бичом. Но теперь со всем этим было покончено. Обрезанный конец старых обид лежал в моей памяти, лежал свободно, и его следовало выбросить в корзину для бумаг.
Этот случай невозможно описать, он был намного больше самого себя. Но когда я сказала Мэри, что Корделия стала намного милее и совсем не похожа на прежнее исчадие зла, оказалось, что моя близняшка тоже заметила перемену и находит ее обескураживающей. Она ответила, что чувствует себя как смотритель зоопарка, который вдруг обнаружил, что всех животных в львином доме заменили на ангелов.
– Было бы трудно не подходить к ним, по привычке вооружившись шестом с крючком на конце, – задумчиво произнесла она и добавила: – Ради всего святого, мы должны перестать от нее защищаться.
Когда мы заговорили об этой перемене с Ричардом Куином, он просто сказал: «Конечно, конечно» – и поспешил на каток в «Куинс» с Оливией и Анджелой, что было вполне естественно, потому что стоял вечер пятницы, а брат взял за правило тратить пару часов по выходным, принося пользу семейству Хоутон-Беннет. Он слушал рассказы сэра Джорджа о Дальнем Востоке; и он водил леди Хоутон-Беннет на плохие концерты, которым она так постоянно и неизменно отдавала предпочтение перед хорошими; и он посещал с девушками театры, вечеринки, катки и любые другие сборища, где подросток, еще не окончивший школу, мог быть принят в качестве мужчины-сопровождающего, без которого тогда было не обойтись. Это была настоящая доброта, потому что в обществе тех дней царил отвратительный парадокс. Обычай низводил незамужних женщин до униженного положения и требовал, чтобы мужчины сопровождали их на все светские мероприятия и в увеселительные заведения. Но только богатым молодым женщинам с легкостью удавалось найти необходимых мужей или сопровождающих. Это было очень странно, потому что, хотя женщин в Великобритании было больше, чем мужчин, – примерно сто три женщины на сотню мужчин, – переизбыток никак не влиял на это явление, поскольку был обусловлен женским долголетием. Более того, вокруг было бы полно мужей и партнеров по танцам, если бы они предложили свои кандидатуры; и тогда, и сейчас я не могла объяснить их нежелание ничем, кроме как тем, что мужчины не любят женщин и находят удовольствие в том, чтобы мешать им делать то, чего они хотят. Ричард Куин был уникален тем, что в его венах не было ни капли этого мужского уксуса, возможно, потому, что он был настолько мужчиной, что у него не было причин раздражаться на разделение по половому признаку. У него был изящный девичий профиль, но его нельзя было принять за девушку, и когда он играл женские роли в школьных спектаклях, то не возникало никаких иллюзий, и я помню, что, когда я обнимала его за плечи, мне казалось, что у него под кожей тонкая броня. Своей мужественностью, этим другим элементом, отличием каждой клетки его тела от каждой клетки наших, он защищал нас. Хотя Корделия всегда третировала брата еще больше, чем нас, и вечно жаловалась, что он избалован и плохо кончит, когда я сказала ему, что она изменилась, он ответил только: «Конечно, конечно»; и даже смутно помнить ее прошлые провинности показалось бестактным и грубым. Он не держал обид. И делал все возможное для Корделии, обхаживая Хоутон-Беннетов, поскольку, получив в его лице забавного пажа, они не стали бы так сильно винить ее в том, что она отняла у них Алана.
Когда я сказала маме, что нам с Мэри понравилась Корделия и мы даже полюбили ее, потому что она изменилась, наша мать отреагировала иначе.
– Конечно, она изменилась, – ответила мама. – Вы все изменились. Особенно ты и Мэри. Б
Но что тут удивительного, ведь менялся весь мир.
