– Да, очень хочу, – ответил он. – Словами не описать, что бы я почувствовал, если бы мог быть уверен, что поступлю в Оксфорд.
Всех нас, кроме Корделии, удивила его серьезность, потому что он, казалось, заботился о завтрашнем дне не больше, чем полевые лилии, что нас не беспокоило, поскольку мы знали, что брат принадлежит к лилиям, а не к сорнякам.
– Да, – с растущим ожесточением наседала Корделия, – но уверен ли ты, что тебе стоит поступать в Оксфорд? Не лучше ли попробовать себя в музыкальной карьере?
Он поморщился.
– Как ты боишься, когда думаешь, что кому-то удастся сделать то, чего он хочет. Минуту назад ты бранила меня за то, что я недостаточно усердно занимаюсь, чтобы получить стипендию в Оксфорде, а теперь, стоило мне сказать, что я хочу там учиться, ты говоришь, что мне вообще не следует туда поступать.
Корделия была обескуражена, с минуту она таращилась на него так, словно наконец что-то поняла, но поспешила спрятаться за своим гневом и прокричала в наши веселые лица:
– Вы все безнадежны! Это несправедливо по отношению к мальчику. Ричард Куин, ты должен определиться со своим будущим. Я бы хотела, чтобы ты пожертвовал одним из вечеров, которые попусту тратишь на свои игры, и провел его с отцом Алана.
– Как раз об этом я вчера и договорился, – сказал Ричард Куин. – Он узнал, как хорошо я катаюсь на коньках, и на следующей неделе мы вместе пойдем на каток «Принц», чтобы я дал ему пару советов.
Наш смех рассердил Корделию, и она ушла от нас. В прихожей, поцеловав меня на прощание, сестра кротко сказала мне:
– Простите, что я сержусь на Ричарда Куина. Но я так беспокоюсь, что он станет для всех вас обузой…
Я холодно промолчала. Мы с Мэри вполне могли занять достаточно денег по нашим действующим ангажементам, чтобы отправить Ричарда Куина в Оксфорд, и я была в ярости, потому что Корделия снова, как и в дни своей убыточной карьеры скрипачки-вундеркинда, притворялась, будто она единственная опора нашей семьи, а остальные из нас – сумасброды, неспособные себя содержать. Но мой гнев ввел ее в своего рода транс. Она уставилась на меня и, поднеся дрожащий палец к губам, прошептала:
– …и позором. – И вышла в темноту, торопясь обратно к Алану.
Случилось так, что она не сразу узнала, что Ричард Куин не смог получить стипендию в Оксфорде, но выиграл именную стипендию в Новом колледже[90] и сразу же отправился к мистеру Морпурго, чтобы попросить того одолжить деньги и компенсировать разницу между стипендией и вероятными расходами, так что нашему брату не нужно было ничего брать ни у мамы, ни у Мэри, ни у меня. Ни я, ни Мэри не написали ей об этом просто потому, что почти никогда не думали о ней, кроме тех случаев, когда она появлялась перед нами. Мама тоже не написала, но это было потому, что она становилась заметно отчужденной и вялой. Мама все меньше играла на фортепиано и частенько не открывала его целый день. Мы не были уверены, больна ли она или то, что мы видели, было результатом возраста, потому что она вышла замуж позже, чем это было принято для женщин в то время, и была намного старше, чем матери наших ровесников. Мы отвели ее к специалисту на Харли-стрит, но он не нашел у нее никакой болезни, и, поскольку она, казалось, не испытывала боли и не беспокоилась за себя, мы загнали наше ощущение, что мама изменилась, в глубину сознания. Но то, что, несмотря на свою решимость удержать Корделию в нашем кругу, она не написала ей об успехе Ричарда Куина, было признаком этой перемены. А сам Ричард Куин не написал Корделии, потому что ее сомнения в его будущем были его единственным больным местом. Раньше мы никогда не видели, чтобы он грустил из-за чего-то, кроме того единственного несчастья, при мысли о котором у всех нас до сих пор наворачивались слезы, – потери нашего отца. Все события, за исключением этого, казались Ричарду Куину либо приятными, либо способными стать таковыми или почти таковыми при помощи смеха или его особой безобидной хитрости. Но когда Корделия сказала, что ему не следует поступать в Оксфорд, и дала понять, что считает его никчемным, я увидела, как глаза брата на мгновение погасли. Это было почти как если бы ее мнение было правильным и она заставляла Ричарда Куина признать вину, которую он до тех пор всегда лживо отрицал. Именно поэтому он и не написал ей о своей стипендии. Но на следующий день после того, как все устроилось, брат случайно встретил Рейчел Хоутон-Беннет, и та передала новость Корделии, которая уже к середине дня была у нас.
