За несколько лет после замужества Корделии мы с Мэри добились больших успехов. Мы стали золотыми медалистками, великий дирижер дал нам возможность играть с лучшими провинциальными оркестрами, вскоре мы стали выступать на «променадах»[88], нам никогда не приходилось беспокоиться о заполнении зала на наших сольных концертах. Мы беспокоились только, что устанем и позволим людям встать между нами и нашей работой по той самой причине, что они ею восхищались. Но прелесть нашего успеха заключалась в том, что он не был уникальным, он был установлен в эпоху успеха. Все и вся развивалось согласно какому-то принципу романтического совершенства. Помню, как однажды летним вечером я играла моцартовский Концерт для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор в Куинс-холле, когда восприимчивость публики сделала их слушание лучшим исполнением, чем моя игра; это был спиритизм, там был Моцарт; и в конце они аплодировали так, словно зал вокруг нас горел и они должны были сказать, что для них значил Моцарт, прежде чем их погребет под обломками. Оттуда мы с Мэри поехали на вечеринку через залитый лунным светом и преображенный Лондон. На всех площадях с портиков с полосатыми маркизами, похожими на маски, доносились вальсы, уанстепы и танго, а в садах танцоры гуляли по посеребренным луной лужайкам, и лунный свет озарял призрачным холодом обнаженные плечи молодых женщин и яркие платья и превращал в нагрудники манишки молодых мужчин. Убийцам, нанятым, чтобы прикончить этих молодых мужчин, было бы легко спрятаться за черными как сажа деревьями и прицелиться в эти сияющие манишки, но ни один человек не мог бы быть так безжалостен к их молодости. В большом доме, в который нас пригласили, мы сидели во дворе, где лунный свет отрезвлял буйство цветов, смотрели на черную сцену и слушали музыку, столь же отличную от той, которую я только что играла, как монголоидное лицо отличается от западного, пока желтый свет прожекторов не залил сцену и не показал нам девушку, чье лицо было трагическим, хотя на ней красовалась пышная тарлатановая юбка, до той поры считавшаяся ливреей наименее серьезного из искусств; девушка эта была легкой как перышко, но мрачной как Гамлет. Потом Нижинский выпрыгнул из окна в темноте за сценой и, на мгновение замерев в лунном свете, приземлился в желтом свете прожекторов, произнося со скоростью света пророчество, что ему и нам суждено путешествовать в незнакомые места и часто видеть, как природа превосходит то, что, как нам говорили, было ее пределами. Каждый раз, когда мы расставались со своими фортепиано, эпоха давала нам подобные заверения в том, что на земле настанет новое и окончательное царство удовольствий. Однако, сидя за фортепиано, мы знали, что это неправда. Что-то в великой музыке, которую мы играли, говорило нам, что это обещание не будет выполнено, хотя другое обещание даст нам больше, но в свое время. То, что мы не верили утверждениям, которые воодушевляли большинство наших современников, усугубляло наше одиночество; но мы могли наслаждаться их достижениями. И, поймите меня правильно, их достижения были приятны. Эта вера в раздачу удовольствий не была формой греха; те, кто ее придерживался, не были пьяны, ленивы или жестоки и получали удовольствие от самой доброты. Просто мир, казалось, нашептывал своим народам, что вот-вот превратится в розу, в драгоценный камень, в вино; и те, кто это слышал, часто отвечали поступками, которые были совершенно восхитительны, хотя теперь они видятся уместными.
Мы были бы полностью счастливы, если бы Корделия вместо того, чтобы ценить преданность Ричарда Куина, постоянно не боялась, что он плохо кончит. Когда ею двигал этот страх, она становилась почти прежней. Однажды вечером я пришла домой и застала ее у нас. Она смотрела на маму своим прежним белым взглядом и пыталась выяснить, каким был последний школьный табель Ричарда Куина. Помню, как она спросила:
– Но мама, через полгода брат окончит школу, неужели он до сих пор не определился, чем хочет заниматься?
– Ну, через месяц он сдает экзамены на стипендию в Оксфорде, – ответила мама.
– Да ведь директор сказал тебе, что ему ни за что ее не получить, он недостаточно старается, – возразила Корделия со своей прежней жестокостью.
– Если он провалится, то возьмет год, подтянет фортепиано и скрипку и наверняка поступит в какую-нибудь консерваторию, – сказала бедная мама.
Наступило молчание. Мы смотрели на Корделию с вызовом, ожидая, осмелится ли она, бездарная скрипачка, произнести, что Ричард Куин недостаточно хорош. Но нам не хотелось защищать этот план, чтобы он стал музыкантом, потому что всей его игре была присуща антихудожественная импровизация. Он играл как поют птицы, а это не то достоинство, в которое верят немузыкальные люди.
– Надеюсь, он понимает, что должен зарабатывать себе на жизнь? Что не может жить за ваш счет? – в отчаянии выпалила Корделия.
