На самом деле Корделия зря выдала себя перед нами, потому что Хоутон-Беннеты по-своему справились с феноменом нашего папы и ей незачем было из-за него беспокоиться. Мама была так явно безупречна, что им и в голову не приходило, что в папе могло обнаружиться что-то скандальное. Как мы узнали много позже, Хоутон-Беннетов ввели в заблуждение нежелание Корделии говорить об отце и упоминания мистера Морпурго о его долгой дружбе с ним. Они решили, что папа был евреем и что в школе бедняжка Корделия стала жертвой антисемитских насмешек; и, поскольку Корделия, которую они знали, была воплощением ранимости, это усилило их покровительственную любовь к ней. Что же до их мнения о нас, то они пребывали в затруднении. Для нас было очевидно, что Хоутон-Беннеты проявили необычайное великодушие, так тепло приняв невестку из семьи без состояния и положения в обществе. Чего мы не понимали, так это того, что, хотя мы всё же имели что сказать в свою пользу, им это было невдомек. Они ничего не знали о музыке, отчасти потому, что не были музыкальны, отчасти потому, что так долго жили на Дальнем Востоке; хотя, как и почти все в мире в то время, они слышали о Падеревском, этим их знание предмета ограничивалось, и тот факт, что мама когда-то была знаменита, не укладывался у них в голове, укладываться ему было некуда. Когда Оливия и Анджела пришли к нам домой и мы показали им дагерротип с автографом Брамса и похвастались, что он подарил его маме, поскольку считал ее лучшей пианисткой со времен Клары Шуман, они не впечатлились, хотя и были заметно тронуты тем, что мы придаем такое значение столь унылому сувениру, потому что их дом на Кэмпденском холме был увешан фотографиями членов королевской семьи, вице-королей, губернаторов и раджей в серебряных рамках; и они вряд ли поверили бы, что у мамы тоже есть такие фотографии, но они хранятся в сундуках в чулане. Они считали наш дом скромным в библейском смысле слова и свободным от тщеславия; а Корделию, чьи пылкие амбиции чуть не сожгли наш дом, – самой скромной из нас всех. Они души не чаяли в нас, как Вордсворт души не чаял в своих крестьянах. Оглядываясь на них, я думаю, что мы стали облегчением для самой благородной части натуры родителей Хоутон-Беннета; ибо они видели в браке сына подтверждение того, что они в долгу не перед кесарем. По иронии судьбы сами мы при этом относились к ним так же, как беспринципные барышники – к городскому простаку, которому продали опасную лошадь.
Но свадьба моей сестры была так прекрасна, что никто не поверил бы, что ирония сыграла в ней какую-то роль. Молодые обвенчались в церкви аббатства Святой Марии, церкви расстояний, и все эти расстояния вели к массам цветов – цветов мистера Морпурго, – и глаза Корделии были устремлены на какую-то священную цель за этими цветами, пока она не приблизилась к алтарю, а затем ее взгляд дивился свечам и благодарил распятие за всю эту красоту и за многое другое. Здесь, у алтаря, она могла дать обет послушания, которого жаждала всем своим существом, поскольку была создана только для того, чтобы повиноваться. Она была подчинением, она была жертвенностью и более ничем. При виде нее многие из собравшихся утирали глаза, и мы тоже плакали, но наши слезы были вызваны жалостью к жениху, который ожидал свою невесту, не зная, что с тем же успехом он мог бы ждать реку лавы.
