У нас имелась для нее еще более свежая новость, но она не желала ее слушать. Мы жалели об этом, потому что новость эта всех нас обрадовала. В тот день около полудня я стояла в прихожей, читая газетную вырезку; мы ненавидели письма, нам не хватало на них времени, и мы всегда оставляли их на столике в прихожей и читали, когда выдавалась свободная минутка. Всеми нашими выступлениями занимались наши агенты, и мы установили телефон, так что это работало довольно хорошо. Потом я услышала, как кто-то стучит, открыла входную дверь и обнаружила на пороге высокую бледную девушку примерно моего возраста.
– Я надеялась, что вы всё еще здесь живете, – без выражения произнесла она, и я узнала Нэнси Филлипс.
Я втянула ее внутрь и позвала остальных, мама, Мэри и Кейт вышли, и мы были так рады видеть Нэнси, что еще долго простояли в прихожей. Она сказала, что у нее все хорошо; и ее можно было бы назвать красивой, если бы не бесцветность и робость, которые придавали нерешительность и невыразительность не только ее движениям, но и чертам ее лица. Она не слишком приятно провела время, прошедшее с нашей последней встречи. Сказала, что с большим облегчением читала о нас с Мэри в газетах, потому что ее собственная жизнь была бедна на события. Оказалось, что с тех пор как она окончила школу, ее ничему не обучали и она просто сидела дома с тетей Кларой.
Тут мама схватила ее за руку и сказала:
– Снимай шляпу и пальто. Хочешь остаться на ночь? У нас есть свободная кровать.
А Кейт добавила:
– Еды много, теперь у меня гораздо больше продуктов для готовки, чем раньше.
Безделье Нэнси беспокоило маму и всех нас, еще когда она была школьницей. Оно казалось таким душераздирающим. Мы работали в удовольствие, мама наслаждалась нашей работой, как будто заново проживала свою молодость, а Кейт, в отличие от нас, никогда не забывала читать наши вырезки из прессы и любила, когда нам дарили цветы. Но у Нэнси не было ни работы, ни знакомых, которые работали. У нее не было ничего. Она знала это, она печально посмотрела на маму и сказала об этом, и подтвердила это своей бледностью, своей вялостью. Когда Ричард Куин пришел домой на обед, она изумилась, увидев, какой он взрослый; и когда мы сказали ей, что он поступил в Оксфорд, то она очень обрадовалась, а он в благодарность ее расцеловал, что ей очень понравилось, – она стала похожа на ребенка, приложившего к уху ракушку, чтобы послушать шум моря.
За обедом и после него Нэнси в подробностях рассказала нам о своей жизни в Ноттингеме. Она не писала нам, потому что ее дядя Мэт так любил ее отца, что все еще очень злился на ее мать. Его сильно задело, что она настояла на том, чтобы написать тете Лили, и она так и не осмелилась сказать ему, что хочет ее увидеть. Проблема была не в том, что она его боялась, хотя он был человек прямолинейный, даже гордился своей прямолинейностью, он был так прямолинеен, что друзей у него было немного. А дело было в том, что он и его жена так хорошо обошлись с Нэнси. У них было двое собственных сыновей, но оба женились, и один жил в Мельбурне, а другой – в Сингапуре, поэтому они относились к Нэнси и ее брату как к родным детям. Ее глаза были широко открыты от изумления их добротой, но она, казалось, не помнила никаких сцен, которые были бы сформированы и наполнены этой добротой. Я вспомнила, что папа однажды сравнил дядю Мэта с быком, и мне казалось вероятным, что Нэнси испытала такую же скуку, какая могла бы постигнуть юную девушку, удочеренную доброжелательными быком и коровой. Они дали ее брату хорошее образование, он выучился на бухгалтера и уехал в Канаду, где теперь преуспевал. Как ни ужасно, центробежная сила, вызываемая добротой этого прямолинейного человека, гнала ее получателей прочь через континенты. Так что в последние несколько лет Нэнси была совершенно одна со своими дядей и тетей. Но они сделали все возможное, чтобы она не чувствовала себя одинокой, устроили для нее чудесный первый бал и часто возили ее на каникулы в прекрасные гостиницы по всей Англии и Шотландии.
– Думаю, они надеялись, что я выйду замуж, – сказала она нам, – но, конечно, я не очень привлекательна.
Нэнси помолчала, и я удивилась, почему Ричард Куин не сказал ей, что она грациозна и у нее красивые волосы, ведь он хорошо умел успокаивать девушек насчет их внешности. Оливия Хоутон-Беннет очень стеснялась своего высокого роста, и однажды, когда они вошли в комнату, я услышала, как она прошептала ему: «Я ужасно выгляжу?» – на что он с убедительной нерешительностью ответил: «Да, очень. Но я думаю, что это только потому, что ты сутулишься и ползаешь бочком, как краб. Если бы ты выпрямилась, то выглядела бы потрясающе». Но он не попытался успокоить Нэнси, и я поняла почему, когда она продолжила:
