– И конечно же, все знают, кто я. Тетя Клара и дядя Мэт думали, что никто не догадается, поскольку они заставили нас сменить фамилию. Я перестала быть Нэнси Филлипс с тех пор, как уехала из вашего дома. Они заставили меня называть себя Нэнси Кингстон. В этом есть определенный смысл: до замужества мою бабушку по отцу, мать дяди Мэта, звали Нэнси Кингстон. Но все равно оно звучит как глупое, выдуманное имя. Оно не мое.
Она с отвращением провела пальцами по краю стола перед собой и уронила руку себе на колени. У нее не было работы, у нее отняли ее собственное имя, у нее не было ничего.
– Вдобавок это оказалось бесполезно, – продолжала она. – В Ноттингеме все поняли, кто мы такие, как только нас туда привезли, и, разумеется, никто не хочет на мне жениться. – Хорошо, что Ричард Куин не сказал ей, что она красивая: если бы он убедил ее в этом, Нэнси бы только укрепилась в уверенности, что никто не берет ее замуж, потому что она дочь убийцы. – А я и сама не захотела бы выйти замуж за человека, который считает, что в том, что моя мать убила моего отца, нет ничего такого.
– Я так рада, что ты выросла разумной девочкой, – сказала мама. – Ты совершенно правильно на это смотришь.
– Это было ужасное преступление, – сказала Нэнси и зевнула, словно так долго размышляла о поступке своей матери, что теперь он не вызывал у нее ничего, кроме скуки.
– Ужасное, – согласилась мама, – и твоя мать первой это признаёт.
– Разве? – спросила Нэнси. – Я всегда думала, что она притворялась невиновной.
– Это было сначала, – ответила мама. – Полагаю, поначалу все мы повели бы себя так же. Но теперь она совершенно изменилась. Сейчас никто не может смотреть на нее свысока.
Нэнси встрепенулась, с недоверием глянула на нее и умолкла.
– Значит, все в порядке, – сказала она наконец. – Ну, то есть можно думать об этом определенным образом. В Ноттингеме мы никогда не говорили об этом, и это было ужасно. Непременно расскажите мне об этом попозже. Надеюсь, вы не против, что я говорю об этом перед всеми вами, но мне было так тяжело, а вы всегда, казалось, могли понять все на свете.
Мы все сказали, что она может говорить об этом сколько угодно, а мама спросила о том, не хочет ли она пудинга, и Нэнси ответила:
– Конечно, хочу, я ела этот пудинг, когда мы с тетей Лили жили у вас, и часто рассказывала о нем тете Кларе, но нам никогда не удавалось найти повара, который смог бы его приготовить.
Мама обрадовалась, потому что это был странный пудинг, в который требовалось вмешивать малиновый джем и варить его на водяной бане в открытой форме, не накрывая ни тканью, ни промасленной бумагой, и никто, кроме нее, не мог приготовить его правильно. У Кейт он никогда не получался. Потом Нэнси стала вспоминать, как мы вместе мыли головы и ели жареные каштаны у огня и обо всех наших глупых шутках, а после еды сказала:
– Я не хочу идти наперекор дяде Мэту и тете Кларе: они уже старенькие, они были намного старше папы и они были ко мне очень добры. Но я сказала, что хочу съездить в Лондон в театр с еще одной девушкой, потому что я должна сделать что-то, чтобы… чтобы быть той, кто я на самом деле. Я должна повидаться с тетей Лили, правда должна. Но это очень обидит дядю Мэта и тетю Клару, потому что они говорят, что она работает подавальщицей, да еще не в приличной гостинице, а в обыкновенном трактире.
– Но это замечательное место, – возразила Мэри, и мы стали наперебой рассказывать, как там чудесно, как мы любим гостить в «Псе и утке» и какие славные дядя Лен и тетя Милли.
– Значит, и с этим все в порядке, – сказала Нэнси. – А что мне надо сделать, чтобы навестить маму?
– Я как раз к этому подходила, – ответила мама, – но прежде, чем мы поговорим об этом, позвольте мне сказать… Дети, вы должны меня послушать. Вы трое в последнее время добились больших успехов, а теперь к вам вернулась Нэнси, но это не должно вводить вас в заблуждение, что вам всегда будет легко. Но идем же в гостиную, Нэнси, и мы расскажем тебе, где твоя мать, и обсудим, как лучше поступить.
Мы разошлись кто куда: Мэри ушла заниматься в музыкальную комнату, которую мистер Морпурго построил для нас в подарок на Рождество в дальнем конце конюшни за такую маленькую сумму, что ее удивительно вспоминать, а Ричард Куин поднялся к себе. Он по-прежнему спал в мансарде, хотя мог бы занять комнату Корделии. Он говорил, что был там слишком счастлив, чтобы ее покинуть. Я пошла искать Кейт, и мы придумывали, чем угостить Нэнси, если она останется на ужин, когда вошла Корделия. Я рассказала ей о Нэнси, но сестра не очень заинтересовалась.
– Как замечательно, дорогая, но где Ричард Куин? – спросила она.
– О, разумеется, ты же не видела его с тех пор, как он узнал новость, ты его еще не поздравила, – сказала я. – Пойдем наверх, он в своей комнате. – Я побежала впереди нее, крича: – Ричард Куин, Ричард Куин, еще одна сестра пришла тебе польстить!
