Но за те несколько минут, что мы отсутствовали, наш брат уснул. Он не притворялся. Его черты не были оборонительно отрешенными, тело не было преднамеренно и полностью расслабленно. Рот его тревожно кривился, брови хмурились, он уронил варган на одеяло, но его кулаки были сжаты. Ричард Куин лежал в неестественной позе, он не стал задерживаться, чтобы сгруппироваться, прежде чем сбежать из мира бодрствования. Но его лицо, тонувшее щекой в подушке, было нежным и сияющим, как полумесяц, а поза была такой, будто он бежал и выигрывал соревнование по бегу в мире с другим количеством измерений, где атлеты могли состязаться в скорости в горизонтальном положении и не двигаясь с места. Мне хотелось остаться с ним, но это казалось неправильным. Корделия двинулась к кровати. Ей всегда нравилось будить спящих; и действительно, это самое значительное изменение в состоянии своего ближнего, какое мы можем вызвать, за исключением того, чтобы убить его или произвести его на свет. Но ее рука опустилась, и мы молча стояли, глядя на брата сверху. В холодном свете, падающем с зимнего неба в высокие окна мансарды, он выглядел очень красивым. Мы вышли и оставили его спать в его тесной комнатке, в четырех наклонных стенах, увешанных его музыкальными инструментами, боксерскими перчатками, фехтовальными рапирами, ракетками и битами.
Мы не удивились, когда пришла война, потому что слышали, как наш отец предрекал ее все наше детство. Из его слов мы также знали, что она не будет короткой, что она не закончится при нашей жизни. Государство, говорил он нам, отняло у граждан столько власти, что ему не нужно было принимать во внимание моральные суждения простых людей, поэтому оно могло совершать преступления и было захвачено преступниками, которые увидели возможность и могли использовать ее для совершения преступлений в национальном масштабе и будут убивать и грабить не людей, а целые народы. Кроме того, нас предупреждала наша музыка. Великая музыка в некотором смысле безмятежна; она уверена в ценностях, которые провозглашает. Но она также в ужасе, потому что эти ценности под угрозой, и она не уверена, восторжествуют ли они в этом мире, и, разумеется, музыка – это миссионерская попытка колонизировать землю ради империалистического рая. Так что август тысяча девятьсот четырнадцатого года поразил нас не так сильно, как многих других. Более того, у нас нашлись свои утешения. Нам было доказано, что музыка не поднимает шум на пустом месте и что лица наших родителей лишились обычного спокойствия и были искажены не безумием, а подлинным духом пророчества.
Когда разразилась война, мы только что въехали в дом в Норфолке, который сдал нам на два отпускных месяца сэр Джордж Курц, еврейский финансист, чья жена-австрийка, бывшая скрипачка, очень нам симпатизировала. Сами они жили в огромном особняке семнадцатого века в паре миль от него, а в этом маленьком георгианском доме на принадлежавшей им земле принимали тех своих друзей, которые, будучи музыкантами, художниками или писателями, не любили гостить у кого-то дома. Он стоял высоко на обращенном к суше склоне одного из холмов, лежащих между длинным песчаным побережьем и восточно-английской равниной. Воздух был соленым, и, когда ветер дул куда следует, мы слышали, как Северное море бьется о песок, но не видели его. За домом лужайка круто поднималась, превращаясь в осыпающийся утес. Наши окна смотрели на бронзовую чашу кукурузных полей, где в ложбинке меж холмов беленая деревня обступала церковную башню, а лента дороги, струившаяся через чашу, убегала в синюю даль ровных сельскохозяйственных земель. Мы думали, что нам там понравится, потому что наши хозяева по своей доброте оставили нам двоих слуг, а это значило, что Кейт могла отправиться в отпуск и маме не пришлось бы идти в бюро по найму. Странно было обнаружить, что мы получим там такую же острую рану, какую нанесла нам потеря отца. Дни того великолепного лета наполняли чашу кукурузных полей под нами светом, который превращал кукурузу из бронзы в медь, а дом – тьмой страха. Мы беспокоились не за себя, ибо там были только мама, Мэри и я. Мы боялись за Ричарда Куина. Если бы мы узнали, что нас всех убьют, то не испугались бы, а лишь исполнились благоговения, предвидя огненное вознесение, которое часто предсказывала наша музыка и в возможности которого нас убедило все мамино существо. Но сейчас одному из нас, самому младшему, предстояло идти навстречу смерти в одиночку.
