Он был в походе в Уэльсе, а четвертого августа должен был ехать к нам через всю страну на машине, которую купил на деньги, заработанные игрой в танцевальном оркестре, французском спортивном автомобиле марки, которая давно уже исчезла. Мы провели день, сидя в саду, глядя вниз на ленту дороги, бегущую через чашу кукурузных полей. Было жарко, и нам хотелось искупаться во второй раз настолько скоро после обеда, насколько будет безопасно, хотя купание казалось в тот момент таким же опасным, как и все остальное, и приходилось плавать с утомительной осторожностью. Но в любом случае нам не хотелось оставлять маму. Казалось несомненным, что немцы оккупируют Бельгию и что Англии придется вступить в войну, хотя мы не могли получить более свежих новостей, чем те, что принесли нам утренние газеты. Курцев мы расспросить не могли, потому что они были в Шотландии, а ни с кем из соседей мы еще не познакомились. Маме бы нездоровилось, даже если бы не эта крайняя неопределенность. Она очень похудела и ослабла, и ее часто мучили приступы быстрого поверхностного дыхания. Один из таких приступов случился у нее сразу после чая, когда мы сидели на лужайке.
Справившись с ним, она, не сводя глаз с дороги, сказала:
– Я теперь такая бесполезная. Я потеряла представление о том, как вещи происходят, как они делаются, что они такое. Когда вы, девочки, были на пляже, я гуляла по саду и поймала себя на том, что смотрю на яблоки и думаю: «Что это за круглые штуки? Почему они висят на этих деревяшках?» А когда я обернулась на дом, мне не показалось бы неестественным, если бы они улетели, как сидевшие на ветках птицы, хотя, опять-таки, я бы поверила, если бы мне сказали, что они сделаны из бумаги и их прикрепили кнопками мужчины в зеленых фартуках. Поезд моего разума отходит со станции и оставляет мое тело на перроне. – Вдруг она воскликнула: – Смотрите, вон он, внизу, на дороге!
Его машина была странного, резкого фиолетово-серого цвета. Яркая точка протряслась через чашу, скрылась из виду, свернув на дорогу, изгибавшуюся вверх по холму к нашему дому, и с пыхтением и фырканьем выехала на подъездную аллею. Из кабины выпрыгнул Ричард Куин, и мы увидели, что он встревожен, как и мы. Брат остался возле машины и крикнул через клумбы какой-то срочный вопрос, которого мы не расслышали.
Мама с трудом поднялась на ноги и крикнула:
– Это война?
Но ее голос был слишком слаб, чтобы достичь Ричарда Куина. Он перепрыгнул через клумбу и побежал к нам по лужайке, повторяя свой вопрос. Мама дрожала так сильно, что упала бы, если бы мы с Мэри не подхватили ее на руки. Мы бережно опустили маму на стул и стали ждать, что сообщит нам брат.
– Не может быть, – выдохнула мама, – чтобы ты в самом деле спрашивал, есть ли в доме холодильник.
– Именно так, – ответил он. – Видишь ли, мама, я выехал из Уэльса вчера днем, а ночь провел в Уорике, а сегодня утром преодолел такое расстояние, что оказался всего в трех милях от Пауэрклифа, а я часто слышал, что это славный старинный рыбацкий городок. До вас было еще двадцать миль, так что я поехал туда и перекусил сэндвичами с сыром и выпил пива в пабе у гавани. Там было полно рыбаков, и я спросил их о том, что слышно о войне, и они не знали; похоже, их интересовало только, не запретят ли им выходить в море. Ужасно славные парни. Потом пришли другие парни, члены Союза банковских служащих, которые расположились лагерем неподалеку и плавали под парусом. Их война беспокоила немного больше. Они тоже были очень славные. Потом вошли два здоровяка и стали играть в дартс с рыбаками, они выпили пару стаканчиков и, похоже, немного захмелели, а потом начали спорить с рыбаками и банковскими клерками на сто против одного, что обыграют всех их в дартс, стоя на головах, так что я понял, что они лесорубы.
– Как ты понял, что они лесорубы? – спросила мама, позабыв о войне.
