Разумеется, нас никогда не покидал трепет перед будущим, никогда не покидала жалость к мужчинам, которые в начале и середине того месяца отправились умирать, а в его конце умерли ожидаемой смертью. Но мы были очень веселы. Мы больше не прогуливались на стороне холма, обращенной к морю, поскольку находились недалеко от того места на побережье, где ожидалась высадка немецких оккупантов, и пески были заняты военными. Но мы купались в реке неподалеку; и как только Курцы вернулись из Шотландии, они разрешили нам бывать на озере в своей части. Кроме того, мы разбредались по полям, помогали с урожаем и каждый по-своему занимались музыкой. К Курцам приехал погостить сероглазый молодой человек по имени Оливер, в котором мы через пару дней признали композитора, чьи произведения исполнялись на концерте в Риджентс-парке, где мы узнали, что получили стипендии. Мы смутились, увидев его снова, потому что он подарил нам свои песенники с автографом, а мы потеряли их по дороге домой, но не по небрежности, а от волнения, и всегда чувствовали, что должны в этом сознаться. С пылом, отчасти вызванным желанием искупить вину, мы снова взялись за флейты и присоединились к исполнению сочиненной им кантаты, по сюжету которой Венера поднималась из моря на курорте южного побережья, когда мэр и муниципалитет открывали новый причал, и увлекала за собой в пучину секретаря муниципального совета, певшего тенором. Нам нравилась его музыка, у которой была нарочито тонкая фактура, поиск экономии, ушедший из викторианской музыки и не возвращенный Элгаром[97]. Мы думали, что нам мог бы понравиться и он сам, если бы его внезапно не отняли у нас так же, как примерно неделей позже у нас отняли Ричарда Куина. Оказалось, что Оливер любил бывать у нас гораздо больше, чем мы думали; прощаясь с мамой и благодаря ее за то время, что он провел в нашем доме, он вдруг потерял дар речи, наклонился и поцеловал ее руку.
– А хаки – такой отвратительный цвет, прежний алый был куда лучше! – воскликнула мама над его склоненной головой.
После отъезда Ричарда Куина остальные задержались всего на несколько дней. К концу недели мы остались одни. Потом мы перебрались к Курцам, а Кейт и ее мать помогли двум слугам навести порядок в доме. У Курцев были прекрасные картины и мебель, но мы смотрели на них словно сквозь толщу воды; двое их сыновей служили в Британском экспедиционном корпусе. К счастью, дом реквизировали под госпиталь, так что им было о чем подумать. Вернувшись домой, мы обнаружили, что все наши вещи тоже стали далекими, отделенными от нас холодной ясной преградой; и что и здесь часть была больше целого. Большой особняк Курцев был умален комнатами, пустовавшими после отъезда их сыновей, а от нашего дома осталась лишь мансарда Ричарда Куина. Мы с Мэри как могли жили дальше. Некоторое время наша карьера продолжалась. Первая мировая война не набросилась вдруг на гражданскую жизнь и не задушила ее, как это сделала Вторая. Просто мы видели, как грибовидное облако разрушения медленно расползается по знакомым предметам, среди которых мы выросли.
Первые двенадцать месяцев мы должны были выполнять существующие контракты и всё еще ездили на гастроли по провинциям. Но в ограничениях, с которыми сразу же столкнулись наши старшие и лучшие, содержался мрачный намек. Прибыв с континента, чтобы совершить английское турне, великие пианисты того времени, Падеревский, Бузони, Рахманинов и Пахман[98], отправлялись к своим любимым среди великих лондонских фортепьянщиков и проводили утро, выбирая подходящий инструмент, который затем возили с собой из города в город. Осенью тысяча девятьсот четырнадцатого года эта практика была прекращена и уже никогда не возродилась. Повышение стоимости рабочей силы и перевозок после войны сделало ее расточительством, какого не могли требовать от своих импресарио даже величайшие виртуозы. Думаю, с точки зрения мистической связи, развивающейся между пианистом и его инструментом, это было гораздо более прискорбно, чем может показаться из технических соображений. Постепенно подобные признаки убедили нас в том, что на некоторое время мир перестанет читать «Тысячу и одну ночь». Путешествия становились всё более и более неудобными, наши гонорары – всё меньше, а приглашения выступать – всё реже.
