До полудня было далеко. Мы лентяйничали, пока женщина не принесла бидон горячей воды, и сначала Мэри, а потом я помылись в большом фарфоровом тазу, спустив ночные сорочки до талии и завязав рукава. К этому времени солнце ярко светило над самым туманом, придавая ему цвет топаза. Мы были слегка окрашены им и решили, что мы краснокожие; и Мэри умоляла быть Веноной, потому что ей было невыносимо быть Смеющейся Водой – этим именем, как мы решили в детстве, мечтал зваться зейдлицкий порошок[103], поскольку нет никаких причин полагать, будто вещи не столь тщеславны, как люди. Мы вышли из домика, напевая отрывки из музыки Кольридж-Тейлора[104], которая навела нас на мысли об Альберт-холле, и обсуждали дирижеров, которых мы любили и ненавидели, пока нас не пленил и не поглотил зимний пейзаж. Топазовый туман смыкался вокруг нас плотнее слева, где он поднимался стеной сразу за живой изгородью, чьи голые черные зимние кости были усыпаны темно-багровыми ягодами, чем справа, со стороны букового леса, где он прозрачно простирался вдаль меж его серебряных стволов. Над живой изгородью вились стайки очень маленьких птичек, часть из которых были ярко-желтыми. В лесу стояли лужи черной стеклянной воды, и на их дне заметно гнили размокшие листья, превратившиеся в мягкую растительную пасту, но отчетливые в каждой своей жилке и вмятинке. Кое-где, высоко на стволах деревьев, виднелись наросты бледных, изящно волнистых грибов, а на земле – гроздья поганок, бурых и коренастых, напоминавших детали иллюстраций к уютным детским книгам. Мы не знали, что зимой в сельской местности так интересно; мы думали, что она похожа на пустой и темный оперный театр; и мы никогда не слышали такой тишины. Это был активный принцип. Если мы останавливались, становилось слишком тихо. Мы не испугались, пугаться было нечего. Только мы боялись, что Ричард Куин не выйдет к нам из тумана.
Мы подошли к перекрестку, и Мэри спросила:
– Он сказал держаться прямо?
– Да, но про крутой холм он ничего не говорил, – ответила я. Дорога перед нами резко забирала вверх и исчезала в тумане, который, казалось, начал рассеиваться, но снова посерел. Внезапно он увлажнил нам лица. Мы стояли у калитки, ведущей в поле, где возвышался конический стог сена, разрезанный пополам, с торчащей из среза обезумевшей соломой, рядом лежала сельскохозяйственная машина с ржавыми металлическими зубьями, а кирпичный дом по другую сторону дороги обращал к нам стену без окон.
– Давай подождем здесь, – сказала Мэри. – Мы можем с ним разминуться, все может пойти не так.
Внутри тумана был туман. Сквозь общую серую массу влаги проглядывали облака еще более густой, совершенно белой мглы. Затянутое дымкой солнце в вышине было маленьким и блестящим, как новенький шиллинг.
– Как мы одиноки, – произнесла я.
– Я слышу всякое, – сказала Мэри. – Или это кровь у меня в ушах?
– Это кровь у тебя в ушах, – ответила я. – Но я не уверена.
Мы остановились. Белое облако пролетело мимо и сквозь нас. Мы слышали или не слышали мычание далекого скота.
– Ричард Куин скоро придет, – сказала я. – Он всегда очень опаздывает, когда это не имеет значения, и очень пунктуален, когда это важно.
– Он здесь, – улыбнулась она.
Внезапно он появился из тумана на крутом склоне холма, бегая и прыгая, с непокрытой головой, c фуражкой в руке. Нас он не видел, кричал самому себе песенку на бегу и вертел фуражку на кулаке, отмечая такт. Мы окликнули его, и он увидел нас, и мы побежали к нему, и он прокричал приветствие. Но это был не Ричард Куин. Мы остановились, и он со смехом воскликнул:
– Вы думали, что я Ричард Куин, не так ли? Нас часто принимают друг за друга издалека. Но не вблизи.
И верно. Волосы у него были светлые с темными кончиками, как у Ричарда Куина, но с зеленоватым оттенком в белокурости, во впадинках висков и вокруг ноздрей, между тем как волосы Ричарда Куина, там, где не были темными, были по-настоящему бледно-золотыми, и тени подчеркивали голубизну его кожи. К тому же глаза этого мальчика были скорее серыми, чем голубыми, а глаза Ричарда Куина были скорее голубыми, чем серыми; и черты его лица были не столько изящны, сколько капризны. Но, разумеется, никто не мог сравниться с Ричардом Куином, и любому другому человеку было тяжело быть похожим на него и вызывать сравнение, поэтому мы смотрели на этого незнакомца благосклонно.
– Меня зовут Джеральд де Бурн Конвей, – представился он. – Ваш брат наверняка вам много обо мне рассказывал. Я его лучший друг. Не знаю, что мы бы делали друг без друга здесь, среди филистимлян. – Уже по этим нескольким фразам мы поняли, что он слишком много болтает. – Как только я увидел вашего брата, я сказал: «Вот человек, который говорит на моем языке». Это всегда видно, не так ли? Ваш отец был ужасно умен, не так ли? Мой тоже. Он получил бакалавра с отличием и премию Локка по философии. И Ньюдингейтскую. Конечно, в должности сельского священника он зарывает свои таланты в землю. Но это был хлеб семьи, а он был младшим и не получил наследства. Что еще ему оставалось?
