Мы забормотали в знак согласия и посмотрели на него еще более нежно. Разумеется, Ричард Куин нашел калеку, чтобы нести его на своих плечах, разумеется, он не забросил свой любимый спорт – милосердие. В тот же миг мы услышали в тумане его пение, при звуке его настоящего голоса наши сердца сжались, и мы окликнули брата. Он тоже появился внезапно, бегая и прыгая, но правильно, классически, не так, как эта его хрупкая и хлипкая копия.
– Простите, что опоздал, – сказал Ричард Куин, обняв нас, – но, знаете ли, нет никакого способа закончить разговор с полковником прежде, чем он этого пожелает. Я надеялся, что мы встретимся с вами почти сразу после того, как вы двинетесь нам навстречу.
– Ничего страшного, – ответила Мэри, – но мы попали в штиль. И в такой унылой части местности.
– Да, не правда ли, здесь уныло? – сказал Ричард Куин, озираясь. – Где-то поблизости должно быть много репы. Ах да, на том складе. Они ее раздают. Но давайте поднимемся на этот холм. На вершине хорошая погода.
– Хорошая погода? – с недоверием переспросили мы. Туман был как мокрое полотенце, как будто мы стояли у моря.
– Да, это самое странное в сельской местности зимой, – ответил Ричард Куин. – Она собирает самые невероятные вещи.
– Самые невероятные вещи, – многозначительно повторил Джеральд де Бурн Конвей, дергая Ричарда Куина за рукав и умоляя, чтобы к нему относились как к одному из нас. Ричард Куин ласково посмотрел на него.
– Джеральд сообщил вам, кто он такой? – спросил брат. Возможно, он имел в виду: «Сам я не стал бы вам о нем рассказывать. Но в данный момент я должен о нем позаботиться, вы должны его потерпеть». Так что, чтобы доставить Джеральду удовольствие, мы рассказали, как сначала приняли его за Ричарда Куина.
То, что говорил Ричард Куин, оказалось правдой: холм поднимался к горному хребту, где стоял голубовато-серебристый день, и солнечный свет ярко отражался от густых белых облаков, заполнявших долины внизу. Мы шли по обе стороны от брата, а Джеральд то забегал вперед, то отставал, словно молодой пес, и казалось, что у нас было все свободное время в мире и не было страха.
– Говорю вам, зима – лучшее время, чтобы жить в сельской местности, – сказал Ричард Куин. – Лето разливается повсюду, и не встретишь ни кармашка частной погоды, кроме ливней кое-где. Но зимой на одном склоне сияет солнце, а на следующем бушует гроза, а иногда целый район перестает быть Англией и становится похож на Шотландию, а его холмы превращаются в горы. И посмотрите, зима в сельской местности – блондинка, вы бы ни за что этого не подумали.
Он провел нас через калитку, и мы пошли по низине вдоль дороги, и брат показал нам голые кусты, блестящие, как кость, и красные листья, льнущие к буковым деревцам, и ярко-рыжие ивы, и почки, которые, если присмотреться, были повсюду, хотя еще не наступило Рождество.
– И взгляните вниз, в долины, там много полей, которые вспахивают и подготавливают, и некоторые даже покрыты зеленым пушком, – сказал он нам. – Вы знали, что есть такая штука, как озимая пшеница? На самом деле в сельской местности зимы не бывает, здесь всегда что-то растет.
– А воздух здесь не просто холодный, – заметила Мэри. – В Лондоне, Манчестере и Ливерпуле из зимнего воздуха просто вытянули тепло и добавили в него сырости, а то и вовсе заменили его ветром.
– Ветер – всего лишь часть врага, – перебила я. Врагом в нашем доме была сила, которая заставляла пирожки подгорать, когда они пеклись в духовке далеко не так долго, как предписывала поваренная книга, и вызывала простуду перед концертом.
– Но сейчас мы дышим хором «Аллилуйя»[105], – сказала Мэри, протягивая к нему руки.
Мы трое шли и пели. Джеральд прошептал мне на ухо, что у его сестры очень красивый голос; все считали, что ей нужно его поставить, а один ужасно даровитый певец, точно знавший, о чем говорит, сказал, что ей бы петь в опере, но она вышла за отличного парня, который владеет тысячами акров земли в Йоркшире. Через полмили мы уперлись в забор из колючей проволоки и вернулись на дорогу, которая, изогнувшись, привела нас к ложбинке в гребне, где стояла кучка коттеджей и крепкая церквушка, едва ли более чем башенка, чьи кремневые стены излучали под солнцем черноватое сияние. Она была старой и напоминала пастуха в пледе. Но, войдя внутрь, мы обнаружили, что кто-то сделал ее новой и совсем неуютной. Там были скамьи из лакированной сосны и оливково-зеленые генуфлектории и подушки, а на алтаре виднелось только простое распятие. Стены были грязно-серые, как в классной комнате. Мы стояли в дверях и вздыхали.
– О, разве она не протти? – сказал Джеральд де Бурн Конвей.
Когда он объяснил, что имеет в виду протестантскую церковь, я спросила о том, не протестант ли он, и Джеральд, тряхнув головой, ответил нам, что его отец приходит в ярость, если его так называют.
