Но дважды с нами смогла поехать в лагерь Розамунда, и оба раза для нас с Мэри это было похоже на большой концерт. Ричард Куин был очень счастлив, и все ею восхищались, хотя было уже очевидно, что ее тип внешности выходит из моды. Новые красавицы того времени были бледными от малокровия, неуклюже сложенными и культивировали тревожные, болезненно-отвергающие взгляды и изумленно приоткрытые рты. Но Розамунда была золотой, как мед, обильной и такой сильной, что ей никогда не было трудно поднимать своих пациентов в больнице, и настолько добродушной, что когда она выходила в общество, то могла выдержать духовный эквивалент этого испытания на силу; и люди, похоже, были рады ее особенному проявлению качеств, которые они осуждали в целом. В самом деле, трудно было ускользнуть от них в лагере и выйти погулять одним; и, разумеется, нас никогда не оставлял Джеральд, но это было не важно: он был совсем как собака, которая никому не мешает, если одернуть ее, как только она начинает скакать и слишком много лаять, и Ричард Куин всегда знал, когда нужно это сделать, и правильное соотношение товарищества и насмешек, которое могло его успокоить. Так что этот мальчик ничуть не портил нам прогулки. Последняя прогулка, на которую мы пошли все вместе в один из февральских дней, привела нас на вершину одного из хребтов, что тянутся к западу от равнин Оксфордшира, где у обочины стояла разрушенная ветряная мельница. Мы остановились там, глядя вниз, вглубь долины, где длинный буковый лес протекал, как река, еще по-зимнему темный, мягкий, как сажа, но коричневый, а не черный. Пастбища на склонах холмов были сероватыми и нуждались в том, чтобы их освежила весна, но на некоторых пашнях стоял зеленый туман новых посевов. Это был один из тех дней, когда воздух наполнен водой, которая предпочитает быть не туманом, а стеклом, и мир воспринимается сквозь осветляющую линзу.
– Видишь, в сельской местности не бывает зимы, – сказал Ричард Куин. Его рука обнимала Розамунду за плечи.
– Эй, поглядите на этих весельчаков-скворцов! – воскликнул Джеральд.
Стая пролетела низко над нами и вклинилась между двумя телеграфными столбами на дороге. Мы услышали шорох их маленьких крыльев, потом наблюдали, как они падают в долину под нами, пока не посмотрели на них сверху. Вдруг какая-то мысль пробежала по ним, распространилась от самой левой птицы к последней, отставшей, далеко справа, и остановила их. Они балансировали на ней, двигаясь вверх-вниз, как мячик, подпрыгивающий в струе фонтана, затем устремились обратно на нас и пролетели над нами через хребет вниз, в невидимую долину на другой стороне. Но тут другая мысль пронзила распростертое тело стаи – и они раскаялись и закружились, но дальше телеграфных столбов не продвинулись. Там, на проводах, они писали себя, как музыку, как тесно сжатые тридцать вторые ноты, препирались и порхали. Один скворец взмыл со своего провода, пролетел ярдов десять над дорогой, развернулся в воздухе, как бы отмечая решение, и сел на верхнюю ветку ясеня. Другие птицы с важным видом шумно вспорхнули за ним. Одна фракция улетела, другая, побольше, осталась на проводах, упрямая, тихая, словно ее упрямство будет длиться вечно. Потом одна птица бросилась с дерева к облакам, нырнув прямо вверх, и, когда сила ее подчинения движению иссякла, скользнула косо вниз по воздуху, как ныряльщик скользит косо вверх сквозь воду. Все скворцы на проводах и на деревьях тотчас убедились и воспарили по той же траектории, что тот, ныне ставший вожаком, одинокий скворец, когда был диссидентом. Но они не отступили, чувство триумфа поднимало их все выше. Они кружа опускались вниз по склону холма в скрытую долину и снова поднимались, с возрастающей целеустремленностью виляли и поворачивали над нашими головами и кружа опускались в долину, где буковый лес бежал, как река, а затем поднимались на нас по склону и снова проносились над нашими головами, как видимая барабанная дробь. Потом на них снизошел покой – они неторопливо направились к вершине холма впереди нас и опустились в бронзовое облако ангара, словно осознав, что заслуживают отдыха.
– Что это значило? – спросил Ричард Куин. Его рука сжала ее плечи, и он повторил: – Что это значило?
Розамунда не могла говорить, она помахала пальцами у рта, показывая, что ее душит заикание.
Однажды она приехала повидать его, когда брата перевели в Суссекс. К сожалению, ей не удалось вырваться, чтобы побыть с ним все сорок восемь часов его отпуска перед отправкой на фронт, и она смогла приехать к нам только вечером второго дня.
