– Мы католики, – сказал он. – Ужасная наглость со стороны папистов делать вид, будто они единственные католики. – Он шагнул в церковь и наморщил нос. – Только понюхайте – карболовое мыло! Готов поспорить, что здесь ни разу не размахивали кадилом. Готов поспорить, что они служат утреню и вечерню.
– А что делают в церкви твоего отца? – спросила Мэри.
– Он служит мессу, – самодовольно ответил он. – Я помогал ему с шести лет. Видели бы вы меня в стихаре. Глядите, кругом ни одного распятия. А на алтаре – ни тарелочки. Готов поспорить, что они еще и называют его престолом.
Пренебрежительно озираясь, он двинулся вперед по проходу. Все время, пока мы шли по низине, Джеральд держал фуражку под мышкой, и ветер растрепал ему волосы. Он выглядел слишком юным для солдата, он походил на школьника, церковь – на классную комнату, а алтарь – на учительский стол. По мере того как Джеральд удалялся от нас, в его движениях появлялось озорство; он походил на школьника, который прикидывает, как бы ему нашкодить в классе, пока учителя нет за столом: не налить ли что-нибудь вонючее в чернильницы, не исчеркать ли доску цветными мелками? Мы встревожились за него. Его движения были слишком просты; было ясно, что, вернувшись за свой стол, учитель поймет, какие пакости были совершены и кто их виновник; и, хотя мальчик хотел нанести ущерб своей школе, он был всего лишь школьником, и место ему было в школе. Если бы его отчислили, он бы скучал по другим мальчикам. Когда его рука дернулась к стопке псалтырей, когда его развязная походка привела его к ступеням алтаря, показалось, будто учитель вернулся и мрачно сидит за своим столом. Но Ричард Куин негромко позвал его: «Джеральд, Джеральд», и тот на цыпочках вернулся к нам.
За деревней гребень расширялся, и часовые дежурили у высоких ворот парка, где на шалфейно-зеленой зимней дернине стояли рощи скрюченных, черных старых тисов, а вдалеке, вокруг красного кирпичного дома с белой колоннадой, простирали свои раскидистые кроны ливанские кедры; и лучшая часть дня осталась позади. После этого нам пришлось быть с другими людьми. Присутствие Джеральда не имело значения, он был частью духовного обмундирования Ричарда Куина, так же как его портупея была частью его военного обмундирования; он был объектом жалости, без которого наш брат не был бы полон. Но остальные люди не имели к нам никакого отношения. Мы были с ними только потому, что их тоже мчала к катастрофе вращающаяся Земля, и они мешали нам сосредоточиться на нашем брате, которого мы хотели выучить наизусть. Но они были добры. Жена бригадира держала под мышками пекинесов, и, поскольку глаза у нее самой были как у пекинеса, а грудь висела так свободно, что два пекинеса казались ее продолжением, она выглядела не менее необыкновенно сложенной, чем любая из женщин туземных племен, которых когда-либо встречал Отелло; но она любила музыку, слышала нашу игру и устроила, чтобы мы могли оставаться у нее или у одной из других жен, когда сможем вырваться, чтобы повидать Ричарда Куина. Так что мы часто туда ездили, и пару раз Корделия и Алан тоже приезжали, и все посчитали ее очень красивой и милой, но на самом деле ей это не нравилось. Она специально нанесла визит в Лавгроув, чтобы сказать нам, не свирепо, как сделала бы это раньше, а жалобно, но вместе с тем так настойчиво, что ее слова все равно прозвучали неприятно, что Ричард Куин зря завел такого друга, как Джеральд де Бурн Конвей. Люди подумают, что он не может быть хорошим, если у него такой ужасный друг.
В этом она ошибалась. Офицеры и их жены понимали, что Ричард Куин просто защищает Джеральда. Они знали, что сам он стоящий человек, потому что он был хорошим солдатом. Армейцы, по-видимому, многого не понимали в жизни, но в таких вещах они разбирались. Говорить это Корделии было бесполезно, потому что она по-прежнему считала, хоть и пыталась выражать это вежливо, что вся ее семья ужасна, и если бы мы заверили сестру, что армейцы отлично разбираются в людях, то она бы лишь утвердилась в том, что они с сомнением относятся к Ричарду Куину.
