К тому времени настала поздняя весна. Дома нас было только трое – мама, Мэри и я. В ту Пасху кузен Джок послал за Констанцией, сказав, что ему одиноко и ему нужен кто-то, кто о нем позаботится, и что он постарается загладить свою вину, если она вернется, и Констанция с каменным лицом собрала сумки и покинула нас. Она проводила с нами день, когда могла, но это случалось нечасто; и по вечерам наш дом заиливала тишина. Тишина эта никогда полностью не исчезала даже днем, хотя кто-то все время приходил и уходил, потому что наши консерватории попросили нас с Мэри преподавать, так как их сотрудники рассеялись из-за требований войны, и мы давали многие уроки дома. Маме это нравилось, потому что мы часто обращались к ней за советом, и, хотя она стала слишком слабой и страстной, чтобы сыграть больше страницы зараз, мама могла бранить и учеников, и учительниц с просветляющей свирепостью. Но она была уже не так свирепа, как прежде, по крайней мере по отношению к ученикам, потому что в последнее время начала видеть в молодых людях материальную ценность, компенсирующую их недостатки. Она хмуро слушала, как шестнадцатилетняя девушка играет Бетховена, и ее руки подергивались на трости, а затем смотрела на руки на клавишах, чтобы найти ошибку, и, захваченная врасплох невинной плотью, гибкими пальцами, детскими ноготками, просто качала головой и пропевала фразу так, как та должна была быть сыграна. Но к нам с Мэри мама оставалась беспощадна, ибо, хотя мы были еще молоды по годам, для нее мы были вне времени; она часто ожидала, что мы помним то, что произошло в ее юности, как будто ей открылось, что все мы сосуществуем в вечности, и она не понимала, что наши отрезки времени накладываются внахлест, как черепица на крыше. Одного ее возраста было недостаточно, чтобы объяснить это растущее отчуждение от всего земного. Настоящей причиной была болезнь, которая с каждым днем все больше подтачивала ее тело. К счастью, у нее не было никаких других симптомов, кроме этого истощения и утраты интереса к материальным условиям, который всегда был поверхностным. Ее растрепанные волосы всё еще были темными.
Мисс Бивор пришла в первой половине дня, как раз когда я привела маму обратно в гостиную после того, как она помогла мне убедить девушку, которая была самонадеянна, как и положено хорошему музыканту в подростковом возрасте, что она неправа, отказываясь играть Листа, потому что композитор, пишущий так сегодня, никуда бы не годился.
– Сегодня вечером Ричард Куин приедет в отпуск перед отправкой на фронт, Беа-три-че, – сказала мама.
– О. Но все будет хорошо. Вы счастливая семья, – произнесла мисс Бивор. – Взгляните на Мэри и Роуз, взгляните на чудесный брак Корделии. – Вдруг она заплакала. Корделия так и не простила ее, Корделия так и не пригласила ее к себе домой. Но мисс Бивор плакала из-за этого только потому, что не хотела плакать из-за отъезда Ричарда Куина во Францию.
– Не такой уж этот брак и чудесный, – язвительно отозвалась мама. Она стала ужасно откровенной и в последнее время не раз давала понять, что Алан ей надоел. Маме не нравились мужчины, которые работали чиновниками, она считала, что им не должен нравиться такой безопасный образ жизни.
Мисс Бивор сказала:
– Главное, чтобы он был счастлив.
Она села, достала из своей лайковой сумки (на ней красовалась надпись «Афины», она побывала в экскурсионной поездке) свое последнее рукоделие и спросила у мамы, что с ним не так. Мама взяла его, и гостья склонила голову набок и произнесла:
– Полно вам, все не так уж плохо.
– Нет. Нет. Вовсе не так уж плохо, – сказала мама с мрачной самокритичностью. – Конечно нет.
Потом принесли чай, и они сплетничали и пререкались, а мы с Мэри спустились на кухню и помогли Кейт с ужином. В те дни она выглядела очень деревянной. Работая, мы мысленно видели блестящий темный круг воды в наполненном до краев ведре, поставленном на пол судомойни. Но, разумеется, если бы Кейт и ее мать увидели, что с Ричардом Куином произойдет что-то ужасное, мы прочли бы это на ее лице.
Когда мы вернулись в гостиную, мама уже уснула. И все же в ее сне была какая-то гладкость, как будто она была в трансе; и, когда Ричард Куин пришел и поцеловал ее, мама легко проснулась.
– Это нелепо, сейчас ты должен ехать в Париж, а потом через Альпы в Италию, – сказала она.
