И близится ночь полностью

– Увы, об этом не может быть и речи! – воскликнула она. К моему изумлению, в ней не осталось ничего жалкого, она снова превратилась в духовой оркестр; отвернувшись к окну, хозяйка не предавалась горю, а восстанавливала свою способность к наглому удивлению. – Нет, об этом и думать нечего! Ах, если бы это было возможно! Но мы с девочками должны ехать на благотворительный праздник в парк Ганнерсбери. Ротшильды, сами понимаете, – пояснила она маме, подразумевая, мол, уверена, что мама не понимает. – Это мероприятие в помощь всем этим бедным лошадям в каких-то краях. Ротшильды очень любят лошадей. Я так давно согласилась прийти, что никак не могу нарушить обещание. – Похоже, она была неспособна скрывать свои тайные мысли, не только когда они оскорбляли других, но и когда они показывали в дурном свете ее саму. По выражению лица миссис Морпурго было ясно: она только что сказала неправду, думала, что ее муж это поймет, и сейчас импровизировала. – По правде говоря, – продолжала она, – я наказана за свою нечестность. Я написала из Пау, что с удовольствием приду на этот проклятый праздник, чтобы показаться любезной, полагая, что у меня нет ни малейших шансов вернуться сюда в ближайшие несколько месяцев из-за болезни моей матери и что, когда придет время, у меня найдется идеальное оправдание, потому что я буду там, в Пиренеях, в сотнях, нет, даже в тысячах миль от Лондона. Но вот я здесь, и леди Ротшильд звонила дважды с тех пор, как увидела в «Таймс», что я вернулась. Я не могу, право же, не могу ее разочаровать. – Она сделала паузу, совершенно расслабившись. Но так как мистер Морпурго не сказал ничего, чтобы нарушить молчание, ее красивые черты снова нарушили свой строй, она выглядела встревоженной. – Надеюсь, ты не станешь уверять, будто мы в том положении, чтобы отказывать Ротшильдам? – желчно спросила миссис Морпурго. – К тому же выехать нужно пораньше, дорога до Ганнерсбери занимает несколько часов. – Она обратилась за сочувствием к моей матери: – Не правда ли, утомительно, когда друзья живут ни в городе, ни в деревне? Приходится отправляться на машине в поездку, которую следовало бы совершить на поезде, но поезда в такие пригородные районы не ходят. Что ж, нам пора. Миссис Обри, я знаю, вы поймете. И ты тоже, Эдгар. – Снова стало видно, что она слегка напугана затянувшимся молчанием мужа. – Я тебя предупреждала. Давным-давно. Да-да, предупреждала. Я сказала тебе, что сегодня днем буду занята. Я всегда, с самого начала, говорила: «Обед, обед – это еще куда ни шло, но сразу после него мне нужно будет уехать».

– Я такого не помню, – любезно ответил мистер Морпурго. – Ну что ж, поезжай. Мы прекрасно обойдемся сами. Я послал за мистером Кесслом, он о нас позаботится, а мистер Вайсбах может заполнить пробелы, – с улыбкой сказал он. – Так что вы с девочками можете попрощаться и уехать, чтобы одарить бедных лошадей тем, что могли бы дать нам.

– Мне не обязательно уезжать сию же минуту, – сказала миссис Морпурго, внезапно оробев.

– О, лучше не затягивай, – посоветовал ей муж. – Как ты верно заметила, до парка Ганнерсбери дорога не ближняя, и если вы уедете позже, то можете помешать семье Обри, когда они начнут смотреть вещи.

Когда она и ее дочери удалились, время и место вновь пришли в порядок. Мы впервые по-настоящему заметили погожий день за окнами и этот огромный, уродливый, подобающе вместительный дом, который притворялся дворцом, но был чем-то лучшим – комплексом кладовых, набитых небесными сортами джема.

– Мои родители коллекционировали самые разные вещи, но среди них почти не было картин, кроме тех, которые они привезли из своих путешествий по континенту; остальные нашел я, – спокойно сказал мистер Морпурго. – Но я сохранил изначальные коллекции и даже пополняю их, мне нравится поддерживать порядок вещей. Необходимо поддерживать порядок вещей, – вздохнул он. – Есть изделия из бронзы, я люблю изделия из бронзы. Они по всему дому. Роуз, когда увидишь изделие из бронзы, подойди и посмотри на него, оно наверняка хорошее. Есть копия классической Андромеды, выполненная человеком по имени Бонакольси[20], известным как Антико, который работал в Мантуе, и это нечто большее, чем оригинал. Еще у меня есть целая комната гравюр, но я сомневаюсь, что они вас заинтересуют, хотя, вероятно, это потому, что они не интересны мне самому. Их любил мой отец, но опять-таки он любил технические тонкости, а я их ненавижу. Первое впечатление, второе впечатление, третье впечатление – все это знакомит с трудностями художника. Меня нравятся предметы, которые притворяются, будто их снесли как яйцо. Вы согласны, Вайсбах?