– Да, разумеется, – отозвался мистер Вайсбах. Но в своем нынешнем состоянии он согласился бы с чем угодно. Как только ему дали чашку кофе, он сел рядом с Корделией и с каждой минутой становился все более румяным и довольным, а та вошла в роль, которую когда-то разыгрывала на эстраде, и превратилась в замкнутую, мечтательную малютку, не сознающую собственной привлекательности и обмирающую от ужаса, как бы ее кто-нибудь не обидел, потому что она не знает за собой никаких прав на доброту этого мира. Он поднялся и сказал маме: – С вашего позволения я отведу мисс Корделию – какое прелестное имя! – в соседнюю комнату и покажу ей английский фарфор. – Мама без энтузиазма согласилась и даже издала слабый стон, когда он, проведя Корделию через порог, масляно произнес:
– Думаю, я делаю нечто в высшей степени подобающее: там есть по крайней мере две очаровательных статуэтки совершенно во вкусе мисс Корделии.
Затем лакей вернулся с мистером Кесслом, маленьким старичком в черном костюме, который подобострастно поклонился мистеру Морпурго, а потом уставился на него тираническим взглядом своих маленьких глазок. Нет, он не принес Джентиле да Фабриано: не был уверен, что требуется именно эта картина. Старик насупился, точно ребенок, которого просят поделиться игрушками. Когда он повернулся, чтобы направиться за картиной, лакей начал устанавливать мольберт и мистер Морпурго спросил, нельзя ли подвинуть его поближе к маме, чтобы ей не пришлось подниматься с дивана, когда принесут полотно. Мистер Кессл замер на пороге и сказал, чтобы лакей ставил мольберт на том самом месте, где, как он определил опытным путем в первые пять лет после постройки дома, картины смотрятся лучше всего, и, если мистер Морпурго имеет основания полагать, будто есть место получше, он, мистер Кессл, с радостью с ними ознакомится. Мистер Морпурго быстро ответил, что не имеет значения, где будет стоять мольберт, а мама сказала, что ей совсем нетрудно пересесть, но молодой лакей, не сдержавшись, раздраженно прищелкнул языком.
Как только мистер Кессл вышел, мистер Морпурго вполголоса сказал лакею:
– Ох, Лоуренс, не забывай, что ты тоже когда-нибудь состаришься. – А когда мы остались одни, вздохнул: – Как мне быть с Кесслом? От него житья нет всему дому, и я не знаю, что с ним делать. Это странная история. Он русский немецкого происхождения, праправнук дрезденского серебряника, оказавшегося в России вместе с группой ремесленников, которых завез туда Петр Великий. Но я не могу отправить его обратно в Россию, ведь с его отъезда прошло сорок лет и все, кого он знал, уже умерли. Кессл занимался своим потомственным ремеслом в «Фаберже», а потом его послали сюда, чтобы он привез русскому посольству новый набор столового серебра, изготовленный для него «Фаберже», и отреставрировал их знаменитый серебряный столовый сервиз, великолепную посуду со слонами. Ему так понравилось в Англии, что он решил здесь остаться, какое-то время работал на «Спинк»[21], увлекся всевозможными произведениями искусства за пределами своей компетенции и наконец попал к моим родителям в качестве смотрителя их коллекций. Тогда мы еще жили в нашем старом доме на Портман-сквер. Как жаль, что мы его покинули! Я уже рассказывал вам, почему мой отец построил этот барак, и это достойно уважения, однако моя жизнь здесь была не слишком счастливой. Но что меня всегда забавляло в истории Кессла, так это то, что он решил остаться в Англии после двух недель, проведенных в Сток-Ньюингтоне, куда русское посольство поместило его, чтобы он был поближе к какой-то специальной мастерской. Полагаю, это единственный случай, когда крас
– Эдгар, вы должны меня простить, – выдохнула мама, – мне жаль этого бедного русского старика, и я рада слышать, что вы так заботитесь обо всех своих людях, но дверь в соседнюю комнату открыта, и мне видно отражение Корделии и мистера Вайсбаха, и я чувствую, что не должна спускать с них глаз; возможно, он очень славный человек, я уверена, что он очень славный, но так поразительно похож на короля Эдуарда.
