– Не великий шедевр, признаю, хоть мистер Вайсбах со мной и не согласится. Не настолько великий, как Симоне Мартини, которого я показывал вам на лестнице. Слишком счастливое повествование. Но прелестный. Не так ли, Клэр? Взгляните на эту тусклую позолоту, о которой я говорил. Эти мужчины в золоченых коронах, рядом с ними грызут удила кони в золоченой сбруе, в разрушенном доме сидят женщина и дитя с золочеными кругами вокруг голов. А над холмами на заднем плане – ночное небо, а за ним – еще один, чуть позолоченный небосвод. Это изысканный способ подчеркнуть то, что, как мы знаем, действительно важно в сюжете: власть, конскую амуницию, высшую истину над всем этим.
Но нас прервал возглас миссис Морпурго. Руки ее трепетали в жесте, выражающем оскорбленную утонченность, настолько широком, что он включал в свою жалобу картину, ее мужа и весь богато украшенный дом вокруг нас.
– Я полагаю, – сказала она супругу, – я действительно полагаю, что тебе нравятся эти картины только потому, что на них столько золота.
– Нет, тебе пора, – напомнил мистер Морпурго. – Сейчас тебе и правда пора. Необходимо торопиться в парк Ганнерсбери.
– Почему? – спросила она. На этот раз миссис Морпурго искренне удивилась.
– Видимо, навстречу святой бедности, – ответил он.
Миссис Морпурго не поняла.
– Как ты переменчив! – насмешливым тоном произнесла она. – Минуту назад ты едва ли не на коленях умолял меня остаться.
– Но ты исчерпала свое время, – ответил он. – Теперь тебе пора.
Она несколько раз повторила про себя его слова; видно было, как шевелятся ее губы. Да, он не сказал, что злится на нее; но она не могла не подозревать, что муж недоволен. Чтобы ему угодить, миссис Морпурго изобразила кротость, ее лицо стало покорным и мягким, как пушок на персике. Но мистер Морпурго уже устремил взгляд на картину. Его жена покачала головой и пожала плечами, во второй раз рассеянно попрощалась с мамой и со мной и ушла. Двери всех комнат были открыты, и я провожала ее взглядом через комнату с фарфором, через библиотеку, где читал Ричард Куин, через переднюю. Прежде чем выйти на площадку, она остановилась и оглянулась, маленький силуэт в конце длинной полосы сияющего паркета. Издалека виднелись лишь ее огромная шляпа, блестящие волосы под ней и прямая женственная фигура; но и при этом наружность ее, казалось, обещала умиротворяющую легкость и забвение забот; трудно было поверить, что провести с ней час было не так приятно, как плыть под парусом под безоблачным небом по спокойному морю. Но она сделала легкое, но безобразное и вздорное движение головой и плечами, развернулась, волоча за собой пышные юбки, и исчезла за порогом. Я была уверена, что больше никогда ее не увижу. Мама, мистер Морпурго и мистер Кессл молча созерцали итальянскую картину. Мы слышали, как в соседней комнате разговаривают мистер Вайсбах и Корделия: его быстрое вопросительное бормотание и утробные смешки, отрывистые «да» и «нет», с которых она начинала каждый свой ответ. На улице цокали копыта лошадей, гудели автомобильные клаксоны, вдали слышался смутный шум транспорта. Я никогда не думала, что мне будет так грустно где-то, кроме как дома.
Наконец к нам присоединились мистер Вайсбах и Корделия. Сладострастно поклонившись в пояс, он сообщил маме, что, по его мнению, ее прелестная дочь обладает исключительным художественным чутьем, пока Корделия стояла рядом и чинно надевала перчатки.
– Так что насчет Лоренцетти? – спросил он мистера Морпурго. – Я оставил галерею открытой на случай, если вы вдруг захотите заглянуть сегодня вечером.
– Это очень мило с вашей стороны, – сказал мистер Морпурго. – Если уж я услышал о картине, то терпеть не могу ждать. Но сейчас я не могу на нее посмотреть.
– Ну почему же, Эдгар? – спросила мама. – Возможно, она вам понравится, а о нас не думайте. Мы едем домой.
– Дело не в этом, – сказал мистер Морпурго. – Просто я не очень хорошо себя чувствую.
– Конечно, конечно, – сказал мистер Вайсбах, кивая. – Может быть, на следующей неделе. Я больше никому ее не покажу, – добавил он, явно желая быть особенно любезным.
– Вы всегда хорошо относились ко мне, Вайсбах, – сказал мистер Морпурго, – и я очень благодарен за все дивные вещи, которые вы мне привозите. Но сегодня я нездоров, и у меня очень много дел. – Они обменялись рукопожатием, мистер Вайсбах отпустил по-немецки какую-то любезность мистеру Кесслу и ушел.
– Клэр, сядьте и посмотрите еще минутку на моего Джентиле, – сказал мистер Морпурго, и мы все снова сели.
Но мистер Кессл презрительно произнес:
– Мистер Вайсбах – учтивый человек. Он всегда учтив. Не каждый торговец искусством утруждает себя вежливостью к несчастному старому Кесслу. Хоть бы слово от мистера Мерковица, хоть бы слово от мистера Лейдена.
Мистер Морпурго застонал, а затем сказал:
– Знаю, знаю. Но они занятые люди, они забывают, они не хотят вас обидеть. Уверяю вас, они не хотят вас обидеть.
– Может, да, а может, и нет, – проворчал старик, и мама воскликнула по-немецки: «О мистер Кессл, у мистера Морпурго ужасно болит голова!»
