И близится ночь полностью

Это был Браун, младший из двух шоферов мистера Морпурго. Мы предпочитали старого Макайвера, который раньше был кучером и щелкал языком, чтобы поторопить или осадить «даймлер», но Браун нам тоже нравился. У него имелись густые каштановые кудри, ярко-голубые глаза и крепкие белые зубы, и он был бы красив, если бы не толстая шея и полнокровный вид.

– Пожалуйста, не везите нас домой, – взмолилась мама. – Высадите нас где-нибудь. Где угодно! Кажется, рядом Сент-Джеймсский парк? Высадите нас в Сент-Джеймсском парке.

– Да, мадам, – сказал Браун. – Но где именно?

– Возле клумб, – вздохнула мама.

Он повез нас по Бердкейдж-Уолк, но мы остановили его еще до клумб, потому что увидели за деревьями серебристую гладь озера и прохладные воды казались ответом миссис Морпурго. Мы поблагодарили Брауна, попрощались с ним и пошли по дорожке; и мама издавала возгласы облегчения и потрясенного узнавания, пока мы нe нашли у кромки озера несколько зеленых стульчиков, с которых как раз поднимались люди.

– Какая удача, ведь здесь так людно! – сказала мама, садясь. – Какое умиротворение, какой покой! Ах, дети, я ни за что не стала бы подвергать вас подобному! Но не могла предвидеть, что произойдут такие невероятные вещи, и, возможно, это послужило своей цели. Полагаю, рано или поздно вы должны были узнать, что есть мужья и жены, которые между собой не ладят.

Мама говорила с самодовольством счастливой в замужестве женщины, размышлявшей об участи своих менее удачливых сестер; и посторонних это могло бы озадачить, поскольку она была брошенной женой. Но я понимала, что мама имеет в виду. Папа оставил ее, потому что не любил не ее, а жизнь; и, хотя я знала, что иногда у них случались долгие и мучительные ссоры, поскольку, лежа в постелях, мы слышали, как поток их приглушенных слов до поздней ночи переливается туда-сюда в комнате под нами, это были просто споры о том, как жить. Мои родители никогда не ненавидели друг друга. Мама была права: она не потеряла своего счастья.

– Мама, – снова начала Корделия, но ее перебил Ричард Куин:

– Давайте забудем этот кошмарный обед. Давайте больше не будем говорить и думать об этой гнусной женщине, как не стали бы говорить и думать о каком-нибудь пьянице, которого увидели на улице.

– Ах, Ричард Куин, не говори так о ней, ведь ты ел за ее столом, – укорила его мама.

– Нет, это был стол мистера Морпурго, – возразил Ричард Куин. К своему удивлению, я увидела, что он дрожит, что вокруг его рта синяя тень, что брат смотрит в землю, как будто его тошнит. Я не видела Ричарда Куина злым с тех пор, как он был малышом и терпеть не мог, когда его отрывали от игр, чтобы уложить спать. – То, что она сделала, лишает ее всех прав. Мистер Морпурго говорил ей, как ты несчастна, потому что папа ушел, и просил очень постараться сделать тебя счастливее; но она была слишком безмозглой и слишком беспечной, чтобы это запомнить, хуже того, она была слишком пьяна, пьяна от глупости и злобы. Мама, обещай, что никогда больше и близко к ней не подойдешь.

– Надеюсь, что не придется, – ответила мама. – Как ужасно было сидеть в той маленькой комнатке и слушать, как вся эта ненависть играет на корнете. Но вы не слышали, что сказал бедный, несчастный мистер Морпурго, когда мы уходили. «Надеюсь, вы придете снова и возьмете с собой Мэри». Как он мог подумать, что мы можем вернуться и вынести все это во второй раз? И привести Мэри, самую чувствительную из всех вас! – Корделия вскинула голову и выпятила свой маленький упрямый подбородок от досады, что кого-то из нас считают более чувствительной, чем она. – Бедняжке Мэри потребовалось бы несколько недель, чтобы оправиться, тогда как вы об этом забудете к тому времени, как вернетесь домой, – продолжала мама, не сознавая, что дает нам повод для обиды, и даже думая, что делает нам комплимент. – Но я уверена, что бедный Эдгар говорил всерьез, и я знаю: ему будет больно, когда я отклоню приглашение, и, может быть, он догадается о причине, а ведь последнее, что следует делать, это заставлять мужа плохо думать о его жене, а жену – о муже. Но я действительно не смогу туда вернуться.

– Вот и держись этого, – сказал Ричард Куин. Он откинулся на стуле и посмотрел на свои руки, сжимая и разжимая кулаки. – Впрочем, скорее всего, мы волнуемся на пустом месте. Она была недовольна, что нас пригласили, а теперь, когда увидела вас, тем более не захочет нас принимать. Корделия и Роуз намного красивее ее дочерей и намного моложе самой миссис Морпурго, а у тебя есть кое-что, что бьет ее туза. О, десять к одному, что нас больше не пригласят.

– Ричард Куин! – воскликнула мама. – Как ты можешь быть таким вульгарным? Я уверена, что этой женщине, какой бы идиоткой она ни была, и в голову не приходили настолько мелочные мысли. В жизни таких людей не бывает, они таковы только в фельетонах журнала «Панч»[23].

– Мама, как ты можешь такое говорить? – спросила я. – Ричард Куин совершенно прав. Разумеется, миссис Морпурго лопалась от зависти. Разве ты не видела, как она таращилась на Корделию?