И близится ночь полностью

– Ach, so[22], – вздохнул старик. – Да, они занятые люди, – сказал он мгновением позже и умолк. Мы все смотрели на картину – на людей, смертельно уставших в конце пути, но настолько взволнованных тем, что там нашли, что усталость не имела для них значения. В саму ночь была вписана неестественная восторженная бодрость. Потом мистер Морпурго мягко и ласково велел мистеру Кесслу унести картину, давая понять этому старому ребенку, что время игр закончилось и пора убирать игрушки. Мама встала, поблагодарила их обоих и сказала, что теперь нам в самом деле пора ехать. Мы вышли в комнату, где на подсвеченных полках стояли фарфоровые пастухи и пастушки, нимфы и фавны в леопардовых шкурах, чайники, вазы и супницы в белом верхнем платье глазури, и мистер Морпурго сказал: «Сегодня на них больше никто не посмотрит», коснулся выключателя – и вещицы утратили блеск и поблекли среди теней. В библиотеке мы обнаружили, что Ричарду Куину надоел часослов и он отнес на банкетку у окна другую большую книгу, но, устав и от нее, отложил ее и стал смотреть на верхушки деревьев на площади. Он повернул к нам грустное лицо, и мистер Морпурго сказал:

– Клэр, отведите девочек вниз, а мы с Ричардом Куином вас догоним, нам нужно закрыть шкафы. – Хотя был день, он как будто запирал дом на ночь.

Выйдя на верхнюю площадку лестницы, мы посмотрели вниз, в холл, где, стоя вплотную друг к другу, перешептывались дворецкий и лакей. Они разошлись и встали поодаль друг от друга на черно-белых плитках, словно шахматные фигуры на доске в конце игры. Пока мы сидели на роскошной, но жесткой ренессансной скамье, дожидаясь остальных, я слышала быстрое неглубокое дыхание стоящего рядом молодого лакея. Я гадала, сердится ли он до сих пор на старого мистера Кессла или весь дом знает, что мистер Морпурго сердится на миссис Морпурго. Разумеется, лакеи прислуживали за обедом, а о дальнейшем она наверняка сообщила им своим красноречивым уходом, спустившись по лестнице в огромной шляпе, покачивавшейся на ее крупной презрительной голове, и пронесшись сквозь бронзовые двери, словно они были открыты недостаточно широко, чтобы пропустить ее нарастающее негодование и сильную обиду. Слуги что-то знали об этом кризисе, потому что они резко дернулись, а потом замерли, когда на лестничной площадке появились мистер Морпурго и мой брат. Ужасно, что этот бедный маленький человечек был вынужден терпеть свои огорчения на глазах у стольких людей; маме, по крайней мере, не приходилось переживать свои горести из-за папиных биржевых спекуляций у всех на виду. Я с жалостью посмотрела на него, но мое сердце тут же защемило от ревности. На повороте лестницы мистер Морпурго и мой брат остановились, обменялись несколькими словами и кивнули, словно подтверждая какое-то соглашение, улыбнулись, как будто от этого они полюбили друг друга еще больше, и с непроницаемыми лицами продолжили спускаться. У меня сжалось сердце. Я любила Ричарда Куина, любила Розамунду и начинала любить мистера Морпурго так сильно, как никогда не думала, что полюблю кого-то, кроме членов моей семьи, и радовалась, что эти трое любят друг друга. Но при мысли о том, что у Ричарда Куина есть соглашения и с Розамундой, и с мистером Морпурго, из которых я исключена, я почувствовала себя изгнанной в далекое место, где любовь не сможет меня достичь.

Мама удивленно вскрикнула:

– Ах, да ведь Ричард Куин выше мистера Морпурго. Как странно видеть, что мальчик выше взрослого мужчины. Впрочем, разумеется, такое часто бывает, – довольно бестолково прибавила она.

Я подумала, что это странное замечание с ее стороны, потому что обычно недостатком маминых высказываний было то, что они оставляли очевидное слишком далеко позади. Я приписала это ее огорчению, которое усилилось, когда мистер Морпурго подошел к нам и дворецкий, очевидно, предполагая, что его хозяин собирается вернуться в Лавгроув вместе с нами, приблизился к нему и вполголоса произнес:

– Мадемуазель желает как можно скорее вас увидеть. – Он посмотрел на лестничную площадку, и мы все проследили за его взглядом. Там стояла фигура с опущенной головой, руками, сцепленными на темных струящихся юбках, и угрозой в каждой линии сдерживаемых эмоций, готовых прорвать плотину.

– О нет! – простонал мистер Морпурго. – О нет! – Опомнившись, он сказал нам: – Она превосходное создание.

Едва «даймлер» выкатил на площадь, мама воскликнула:

– Ах, дети, а я-то думала, это станет для вас таким удовольствием! – И сняла шляпу.

В ту пору это был необыкновенный поступок для порядочной женщины, находящейся где-то, кроме своего дома, и я ожидала, что Корделия возмутится, но когда она сказала «Мама», у нее был вид человека, который хочет сделать какое-то важное личное заявление.

– Не сейчас, дорогая, не сейчас, – слабо отозвалась мама, хватаясь за переговорную трубку. Она так плохо с ней управлялась, что шофер остановил машину и с улыбкой спросил, что может для нее сделать.