И близится ночь полностью

– Мне нет дела до этой мерзкой грубиянки, – сказала Корделия. – Но мама…

– В любом случае, если нас снова пригласят, миссис Морпурго в доме не будет, – сказала я. – Я думаю, что мистер Морпурго с ней разведется.

– О Роуз! Роуз!.. – вскричала мама. – Что на всех вас нашло? Говорить о разводе у этого прекрасного озера? Развод!.. Вы слишком малы, чтобы произносить это слово; и вам незачем его употреблять, потому что вы не понимаете, что оно значит. Вы ни разу не встречали разведенных людей, впрочем, как и я, за исключением, разумеется, Козимы Вагнер[24], и, скорее всего, никогда не встретите. И сегодня не произошло ничего, что дало бы вам основания для таких ужасных слов. Миссис Морпурго была груба с нами, она дурно вела себя с бедным Эдгаром, и, разумеется, для женщины не ценить такого мужа – страшный позор. Как странно, что она не пожелала сделать то, чего он хотел, – сказала она, погружаясь в грезы. – Это такое удовольствие, когда люди, которых любишь, хотят, чтобы ты что-то сделала. Ваш отец был так увлечен своим писательством, что редко просил меня о чем-то конкретном. Но Эдгар сегодня попросил свою жену остаться дома вместо того, чтобы выйти в свет; можно было бы подумать, что это доставит ей большое удовольствие. Но помимо этого, Роуз, миссис Морпурго не сделала ничего плохого. Не было и намека на жуткие вещи, которые должны произойти, прежде чем развод станет возможным.

– Но мама, – возразила я, – а как же тот учитель верховой езды?

– Да, мама, – подхватил Ричард Куин. – Мама, неужели ты не поняла насчет учителя верховой езды?

Мы смотрели на ее наивность почти с таким же изумлением, какое она почувствовала, когда увидела взрослого мужчину, который был ниже ростом, чем мальчик.

– Дорогая мама, мы много чего не знаем, – сказал Ричард Куин. – Я не знаю, что нужно делать, если впутаешься в развод, и не думаю, что Корделия и Роуз имеют хоть малейшее представление, с чего начать. Но все заставляли нас читать Библию, а наш дом вечно по колено завален газетами, и мы в общих чертах понимаем, почему люди разводятся. Все начинается с флирта и переходит к чмоканью, так мальчики в моей школе называют поцелуи, и… Мама, ты знаешь, что такое лимерики?

– Конечно, – ответила мама. – Эдвард Лир[25].

– Нет, вовсе нет, – сказал Ричард Куин. – Но продолжим. Когда эти отвратительные дочки рассказывали про капитана Как-его-там из Пау, который женится, они не просто несли чушь. А, что называется, выпускали кота из мешка. Они говорили своему отцу, что их мать флиртовала с этим учителем верховой езды. Они ябедничали. Ябедничали на собственную мать собственному отцу.

Мама залилась звонким девичьим смехом.

– Нет, – сказала она, словно девочка, одержавшая победу над мальчиком. – Ты ошибаешься. Я старалась не слушать, но это Стефани потеряла голову от учителя верховой езды. Стефани, младшая из девочек, бедное дитя.

– Кто тебе такое сказал? – удивился Ричард Куин.

– Миссис Морпурго! – с презрением ответила я. – Право же, мама! Видишь ли, – объяснила ему я, – пока ты был в библиотеке, она пришла и стала рассказывать мистеру Морпурго какую-то нелепицу о том, что якобы это Стефани влюбилась в капитана, а мистер Морпурго почитай что прямо попросил ее заткнуться, а она продолжала болтать без умолку, а потом он сказал, что так или иначе это не важно, а ей не хватило мозгов сообразить, что он ее жалеет. Но, мама, ты должна была понять.

– Нет, дорогая, не может быть, – произнесла мама. – Он огорчился, потому что она настояла на том, чтобы поехать на этот дурацкий праздник, и так грубо отозвалась о его прекрасных картинах. Но, возможно… о да, за этим наверняка крылось нечто большее. Миссис Морпурго стала несносной не вдруг: у нее это слишком хорошо получалось, она явно упражнялась в гаммах и арпеджио[26] грубости каждый день своей жизни. Вероятно, он привык, что жена отказывает на все его просьбы; и она уже не раз городила этот вздор о картинах, будто исполняя на бис одну и ту же мелодию. Но Эдгар выглядел так, словно ему нанесли сокрушительный удар, которого он не ожидал. О, возможно, вы правы, – сказала она замирающим голосом.

– Бедный, несчастный мистер Морпурго, – сказал Ричард Куин. – Он такой… – Слова застряли в его горле, он провел рукой по лбу.

– Мама, – нарушила тишину Корделия.

– Да, дорогая?

– Мама, я придумала, кем хочу стать.

– Что?! – не веря своим ушам, спросила мама. – Прямо за обедом? В этом доме?

– Да, мама. Мистер Вайсбах подал мне идею. Я стану секретаршей торговца искусством. Не просто машинисткой. Скорее помощницей. Я точно знаю, что делать. Завтра же все выясню.

– Ах, Корделия, – выдохнула мама. – Какая ты целеустремленная! – Затем она обратилась в неистовую орлицу и распростерла широкие крылья, защищая свое гнездо и выводок. – Но секретаршей мистера Вайсбаха ты не станешь. Это я запрещаю.

– О нет, – с решительным видом ответила Корделия. – Это было бы недопустимо. Но он надеется, что стану, поэтому подробно рассказал, какую подготовку мне надо пройти. Я выучусь и устроюсь к кому-нибудь другому.

Ричард Куин расхохотался: