– Больше всего он хотел бы, чтобы я позаботился о вас, миссис Обри, – ответил Браун. Он снял фуражку, как будто ему стало невыносимо жарко, хотя день был не более чем теплый. – Мистер Морпурго о вас самого высокого мнения. И сегодня я хотел бы сделать то, что ему понравится, – отчаянным голосом сказал он, – потому что завтра я сообщу ему, что увольняюсь.
– О Браун, почему? – простонала мама.
Браун покачал головой и не ответил. Сейчас он казался не полнокровным, а полным слез.
– Подумай хорошенько, – посоветовала мама. – Мистер Морпурго тобой очень дорожит. Не только из-за того, что ты аккуратно водишь, хотя он говорил и об этом. Боже мой, во что превратятся наши улицы! Но кроме того, ты ему нравишься. Ему нравится, когда ты рядом. Я слышала, как мистер Морпурго отзывался о тебе самым лестным образом. Он очень благодарен тебе за то, как ты ухаживаешь за собаками миссис Морпурго.
– Пудели!.. – в ужасе воскликнул Браун. Он как будто забыл о них до этого момента, хотя должен был подумать о них в первую очередь. – Да, мне придется расстаться с пуделями! Ведь это все равно что проститься с родными детьми.
– Подумай, – уговаривала его мама, – подумай.
Чтобы избежать ее нежного взгляда, шофер отвел глаза, и то, что он увидел – по-субботнему расслабленных людей, сидящих на зеленых стульчиках или лежащих на траве под сетью солнечных лучей, и тени, отбрасываемой деревьями, – заставило его скривиться. Ему как будто не нравилось человечество, хотя в это трудно было поверить из-за его телосложения.
– Мне надо было уйти давным-давно, – хрипло сказал он и, окутавшись своей тайной, пошел впереди нас к машине. Казалось, боли, причиненной этим днем в Лондоне, роскошном Лондоне, Лондоне к северу от реки, не будет конца. Мне не терпелось вернуться в Лавгроув, к моим занятиям. Фортепиано весь день оставалось в распоряжении Мэри, теперь она должна быть готова уступить его мне. Я мысленно видела линейку черно-белых нот, сияющую и невинную.
Чтобы компенсировать ужасный визит к миссис Морпурго, мама то ли на следующий день, то ли через неделю, точно не помню, отвезла нас в Харплвуд в «Пса и утку». Это был маленький трактир на Темзе, который мы успели полюбить больше всех других мест на свете, кроме нашего дома в Лавгроуве, хотя мы познакомились с ним благодаря трагическому событию. В средней школе с нами училась высокая вялая девочка по имени Нэнси Филлипс, чьи блестящие желтые волосы резко контрастировали с ее бледностью и невыразительным лицом. В ней была легкая, острая сладость, похожая на вкус малины; Нэнси носила вычурную одежду с оборками и позвякивающие браслеты с видом удивленного отвращения, как будто ее усыпила ведьма, а проснувшись, она обнаружила себя в этом облачении. Почти никаких других особенностей у нее не было, но я много о ней думала. Я воображала, что ее дом – странное место, где ей не по себе; и когда мы с Розамундой пришли туда на вечеринку, то я поняла, что была права. Эта огромная и удобная вилла должна была быть безопасной и веселой. Нам подали к чаю вкусные угощения в столовой с тиснеными красными обоями и красными дамастными занавесками, а еще с серебряными коробками для печенья и танталусом на серванте красного дерева; и бесполезно говорить мне, что это вульгарно. Я пришла из дома, где все было ветхим, тогда как здесь все сияло новизной; и я знала, что есть вещи печальнее, чем вульгарность. Но гостиная выглядела пугающе глупой. Она была обставлена мебелью из «Мэйплз» в японском стиле, но не из-за того, что у семьи имелись какие-то восточные связи, а только потому, что отголоски этого эстетического течения к тому времени достигли пригородов. Однако волна докатилась сюда ослабшей; и на стенах, оклеенных бледно-золотыми соломенными обоями, висели огромные карикатуры, изображавшие автомобилистов в плюшевых пальто и фуражках. Это место не было безопасным и веселым, оно было зловещим. Мама Нэнси, смуглая и угрюмая, грубо ушла наверх, чтобы прилечь, вместо того чтобы принимать гостий своей дочери, как это делали другие мамы. Нас оставили на попечение ее сестры, тети Лили, и та оказалась милой, хотя и очень некрасивой, худой и костлявой, со слишком розовыми щеками и золотыми волосами; но она была не только некрасива, но и выглядела жалкой, как кукла, которую слишком часто выбрасывали из детской коляски. Выяснилось, что именно так с ней и обращались домочадцы, потому что когда она позвонила, чтобы принесли дров, то горничная ей нагрубила. Потом, когда папа Нэнси вернулся домой, ее мама ему не обрадовалась, и надо признать, что хотя он старался быть милым, но все равно напоминал надоедливого пса, который слишком громко гавкает и все время скачет. Несмотря на то что «Лавры» были полны ярких газовых люстр, канделябров, похожих на латунных осьминогов, и рожков, торчащих из стен, и увешаны матовыми светильниками-шарами с выгравированными цветами, я запомнила этот дом темным и полным теней.
