Тогда и в последующие годы мы ездили в «Пса и утку» так часто, что я не могу вспомнить, что случилось в тот день, когда мама отвезла нас туда, чтобы залечить раны, нанесенные нам миссис Морпурго, мои воспоминания сливаются в единый поток. Все наши визиты начинались одинаково. Мы садились в поезд, идущий по ветке из Рединга, и сходили на полустанке на заливных лугах. Нам приходилось стараться не забыть в вагоне какие-нибудь свертки, потому что мама любила привозить семейству Дарси подарки. Это давало ей возможность следовать традиции, унаследованной от ее предков, которые, прежде чем внезапно стать музыкантами, были хайлендскими[30] фермерами и не выезжали никуда, кроме отдаленных ферм, где гостям предоставляли заботиться о своем пропитании самостоятельно. Большинство из того, что мы привозили, было довольно обыкновенным: один из пирогов Кейт с телятиной и ветчиной, приготовленный с большим количеством тертой лимонной цедры и томлеными яйцами вместо яиц вкрутую; зеленое крыжовенное варенье, по-ирландски приправленное бузиной, которое папа любил есть ложкой, и новое американское лакомство, фадж[31], который мы только что научились готовить. Помимо этого, всегда был один подарок, имевший странное социальное значение, – банка майонеза. Дядя Лен и тетя Милли очень его любили, и мы давали им единственный шанс им полакомиться. Тогда майонез отчего-то считался едой аристократов, и, хотя они оба хорошо готовили, а яйца и оливковое масло в те времена стоили дешево, все равно не стали бы готовить его для себя, точно так же как не стали бы переодеваться к обеду, потому что не хотели чувствовать себя, как они выражались, выскочками. Были и другие подарки, которые мы с удовольствием дарили, но считали странным, что кто-то хочет их получить. Дядя Лен почти не имел образования и всегда очень радовался нашим учебникам, когда мы из них вырастали. Ему требовались учебники по арифметике и математике, потому что, по его словам, он хотел разобраться, в чем суть всей этой науки.
Мы выходили с маленькой станции прямиком во влажное изобилие долины Темзы и шли по тропинке через блестящие, как мокрая краска, поля, вдоль канав, густо заросших таволожником, дикой морковью и вербейником. Кое-где крупные черные вороны с неторопливой жадностью клевали траву, и группки высоких деревьев с толстыми стволами и пышной листвой, которые никогда не знали жажды, давали обширное укрытие неграм в нижнем белье. Так мы называли стадо коров, которые паслись на этих пастбищах. Белотелые, с черными головами и ногами, они принадлежали к породе, которую я никогда больше нигде не видела. Мы всегда останавливались и благосклонно смотрели на них, ибо сила слов такова, что мы стали восхищаться их невозмутимостью, как можно было бы справедливо восхищаться людьми, которые не утратили самообладания, когда у них украли одежду. Продолжая свой путь, мы дышали полной грудью, потому что в долине Темзы нам нравилось все, даже воздух, и мы считали тех, кто называет его душным, слабаками, для которых сливки слишком жирные.
Но маму это утомляло. В последнее время она сдала. Когда на полпути мы подходили к водопропускной трубе, мама садилась на низкий кирпичный парапет и отдыхала, повесив голову и закрыв глаза, если солнце сильно припекало. Помню, как-то раз мы, дети, стояли рядом с ней и сплетничали о людях, которых нам предстояло увидеть в «Псе и утке»: о дяде Лене, тете Милли и тете Лили, о кухарке, о коридорном и о конюхе, каждый из которых нам нравился. Мне вдруг показалось ужасным, что мы не встретимся там с Нэнси. На это не было никаких шансов, потому что брат ее покойного отца забрал Нэнси в свою семью в Ноттингем и из ненависти к Куинни не разрешал его дочери навещать тетю Лили, да и нас тоже, потому что мы были друзьями тети Лили. Внезапно мне до смерти захотелось увидеть Нэнси. Я чуть не плакала, я отошла от остальных, встала рядом с мамой и сказала ей:
– Что за чудовище дядя Нэнси, Мэт. Тетя Лили не виновата, что она сестра Куинни.
– Не суди его слишком строго, – ответила мама, не открывая глаза. – Боги в древнегреческих пьесах ведут себя не лучше, но многие читают их для удовольствия.
