Вокруг гудел жаркий полдень. Мы заставили маму встать и пойти дальше; пусть лучше отдохнет на шезлонге в саду. Впереди русло реки отмечал ряд тополей самых нежных формы и цвета. Было идеально, если в побелевшем от жары небе над ними виднелся бледный ноготь растущей или убывающей луны. Холмы дальнего берега за невидимыми водами покрывал мягкий лес. В разгар лета округлые лощины между зелеными кронами были сине-зелеными. Добравшись до этих тополей и бечевника, мы всегда немного мешкали, глядя вниз на реку, эту серо-зеленую тайну, зеркало, которое уверенно отражает твердые предметы, но не является твердым, беглянку, которая остается на месте. Мы наблюдали за потоком и позволяли своим взглядам бежать вместе с ним, а затем возвращали к исходной точке, чтобы их снова унесло вниз по течению, пока наше восторженное упоение не сменялось страхом, что нас затошнит и мы окосеем. Потом мы смотрели через Темзу на «Пса и утку» на покатой лужайке, на высокий альпинарий позади него, на церковь рядом с ним. Трактир был выстроен из сливово-красного кирпича и черного как сажа дерева и триста лет назад служил то ли фермой, то ли домом лесника. За ним возвышались крыши и дымовые трубы высокой пристройки, добавленной к нему в георгианские времена, когда он был постоялым двором. Церковь, как и многие старые церкви на берегу Темзы, сверкала черным кремнем, и у нее имелась упрямая каменная башня. Два эти здания, столь разные по форме, размеру, возрасту и типу, располагались под таким углом, что глаз воспринимал их как один стройный образ, и река омывала холм, на котором они стояли, широким плавным изгибом, похожим на дугу лука. Основная схема этого места была хороша, прекрасно смотрелась даже в бесцветной середине зимы; не то чтобы середина зимы была здесь действительно бесцветной, потому что, хотя леса и становились бронзовыми, а трава сероватой, над водой склонялись оранжево-красные ивы, а по всей ограде, отделявшей сад при трактире от церковного погоста, карабкались желтые кисти зимнего жасмина. Он рос буйно и великолепно, как и все растения в «Псе и утке», где садоводство утратило утонченный характер, который ему часто приписывают. «Есть что-то хорошее в самой мысли о добавке, неважно чего», – однажды сказал дядя Лен, сидя во главе своего стола; и все розы и клематисы, венчавшие трактир и украшавшие его гирляндами, и дельфиниумы и пионы, пышно заполнявшие клумбы, выражали одно и то же счастливое чувство, что стремление мира к умеренности зашло слишком далеко и надо положить ему конец. Но это было не то место, где жизнь растолстела и потеряла свою серьезность. Дядя Лен был дородным и краснолицым, но, выходя посмотреть, кто так рано позвонил в паромный колокол, он носил свой зеленый суконный фартук с королевским достоинством и взирал на беспорядочный мир с суровым добродушием, как будто это был мятежный подданный и дядя не забудет о своем долге его защищать, хотя тот и забыл о своем долге верности. По женщинам, находившимся на его попечении, было видно, насколько хорошо он распоряжался своей жизнью. Тетя Милли была спокойной маленькой женщиной с кошачьим личиком под копной преждевременно поседевших волос, собранных на макушке на манер восемнадцатого века, и привычкой сцеплять руки на талии и смотреть свысока, задрав свой короткий курносый носик, как будто она ждала, когда жизнь выложит карты на стол. Тетя Лили больше не походила на куклу, которую слишком часто выбрасывали из детской коляски. В те дни музыкальные комедии действовали на людей с небогатым воображением так же, как современные фильмы, так что тетя Лили скакала и выводила трели, словно хористка в «Гэйети» или «Дэли»[32]; и это выглядело терпимо, потому что ее радость была настоящей. Размеренное, вдумчивое взращивание изобилия, принятое в «Псе и утке», пошло ей на пользу. Дядя Лен и тетя Милли любили ее не просто щедро, а в нескольких разных формах, в которых она нуждалась, переходя от детства и зрелости назад к чему-то еще более простому. Иногда они относились к ней как к сестре, которая помогает им нести бремя дней, иногда – как к дочери, а иногда – как к балованной кошке или собаке. Они никогда не ругали и не дразнили ее за нелепости и не возражали, когда она бросалась нам навстречу с криком: «Ах, все как одна с высокими прическами! Все, кроме Корделии с ее милыми короткими кудряшками! Я не могу в это поверить, как подумаю, какими крохами вы все были, когда мы впервые встретились!» – хотя и знали, что Лили никогда не видела нас, пока мы не стали рослыми школьницами. Мирам фантазий, которые она создавала в начале каждой своей фразы и уничтожала в конце, не было числа. Но вреда они тоже не причиняли, потому что были изобретениями, а не фальшивками; Лен и Милли смотрели на нее как на ребенка, пускающего мыльные пузыри, и улыбались.
